0 0 2889

Пересмотр 8 Проза: Рассказы

Осталось совсем не много светлых картинок из той последней школьной весны. Вот одна из них. Последний звонок отзвенел. В Сокольниках весна и свежая светло-зеленая листва на деревьях. Светит солнце, тепло. Я совершенно трезвый и абсолютно счастливый несу ЕЕ на руках вдоль-да-по алее. Все поет и слегка кружится голова. Я еще не знаю, что через час у меня поднимется температура, такая, что зашкалит термометр, и я свалюсь на две недели с ангиной. Первый раз в жизни с ангиной. Такой получился последний звонок.
После выпускного вечера, где-то в середине дня я пришел к ней. Пришел с жуткого похмелья. Она решила меня покормить. Я жить не мог, не то, что есть! Она не поняла. Она обиделась и разозлилась! Она просто не знала, что такое утро после пьянки. Счастливая!
Так школьные двери закрылись за мной и ничего такого особенного, ничего такого нового и другого не произошло. Странно, столько ждали окончания школы, так мечтали о новой, свободной, взрослой жизни! А оказалось все так прозаично. Я сдал экзамены в институт и был зачислен. Не сказать, что б это вызвало у меня дикий восторг. Я и не ждал ничего другого, зря, что ли все лето просидел за письменным столом? Теперь по окончании института, я собирался стать инженером-изыскателем. Это вполне, как я думал, соответствовало моим романтическим устремлениям. Вот только друзей у меня в институте не оказалось. Народ подобрался такой скучный, что и поговорить-то по душам было не с кем. Это был сюрприз! Мало того, что скучной была учеба, так еще и народ…
Нет, я не полюбил свой институт! Он остался в памяти мрачным, с бесконечными, путанными коридорами, с чертежами, лабами, зачетами, допусками. Все это иногда и сегодня снится мне в тяжелых, тягучих снах. Многие вспоминают студенческие годы, как самые счастливые. К сожалению, у меня совсем другие воспоминания…


9


Район между Новослободской и Сущевским валом очень трудно назвать красивым. Мало того, я пожалуй не знаю более безнадежного места! Серо, мрачно, далеко от всех станций метро. Переполненные бестолковыми студентами трамваи и автобусы. Мрак! Одно скрашивало существование - рядом находился МХТИ, где обучался Глеб, и мед. Институт имени Семашко, где обитал еще один наш бывший одноклассник и закадычный приятель, Илья. Чуть подальше, но то же не далеко, был еще СТАНКИН и там на вечернем, то же учился наш друг, Гена. Таким образом, договорившись за ранее, можно было слинять с третьей, например, пары и найтись в одной из многочисленных в округе пивных! Для тех, кто подзабыл или не знает в следствии, каких-то причин, что они, эти пивные, из себя представляли, я расскажу.
Помещение, тесное или наоборот, просторное (может быть и так и этак, это ничего не меняет). В любом случае набито народом. Сидячих мест нет, за высокими столами надо стоять. Первым долгом, надо отыскать свободные кружки (обычно все заняты). Затем, отстоять очередь на размен и разжиться в окошке двадцатикопеечными монетами, для автоматов, наливающих разведенное пиво. Не даром, прекрасные эти заведения, заслужили название автопоилок! Там же, где размен, если повезет, можно было по необременительной цене, купить соленых баранок. После, в два приема, надо наполнить кружку. За двадцать копеек автомат наливал половину кружки. Потом еще надо было изыскать место и преткнуться к грязному столу, и… можно начинать! Понятно, такие сложные действия выполнялись не ради того, что бы выпить одну кружку и уйти. В затхлой атмосфере автопоилки, проводили мы не один час и выпивали иной раз по три литра подозрительной жидкости, которою, только по недоразумению называли пивом. Стоял многоголосый гул, под сводами плавали облака табачного дыма, пахло перегаром… Короче, ад! И кого только не было в этом аду! Алкаши, серьезные футбольные болельщики с газетками «Советский спорт», студенты, преподаватели, пенсионеры. Все курили, толкались, говорили и медленно, но верно напивались. Насосавшиеся отваливали, им на смену немедленно приходили свежие…
И чего нас туда тянуло? А куда еще пойти? Дома родители, на улице, в парке, арестуют за распитие в общественном месте (что неоднократно и случалось). В модное кафе, дорого. Так что выбора-то особо не было, господа!
Так и сфотографировался первый семестр: Начертательная геометрия, дождь, серость, октябрь, смрадная пивная, дурацкий тубус под мышкой, дипломат на грязном полу… Тошно, друзья, тошно…
С ней мы виделись не очень часто. Вечерами она посещала подготовительные курсы архитектурного института, а я, соответственно, по – обыкновению, валял дурака. Вечерами мы часами просиживали на лестнице у квартиры Глеба. Курили и болтали о высоком, разумеется. О музыке, об устройстве мира, о том, как летом мы поедем в Крым и весь его пройдем пешком. Иногда, к нам присоединялся Мишель или еще кто-то из бывших одноклассников…
Было во всем этом что-то мучительное, какая-то вязкая скука и безысходность. Было ощущение надвигающегося чего-то, неизвестно чего, перед чем все становилось бессмысленным. Я искренне полагал, что это надвигается ядерный конец света. Как-то ужасно глупо было терять время в бессмысленной, казалось, учебе. Хотелось жить, жить немедленно! Что-то делать, куда-то двигаться! Но что конкретно скрывалось за этими желаниями? Ничего. Просто хотелось перемен. Не было ни близких целей, ни убеждений, ни веры, ни любви. Пустота и хоть кричи в нее, как в трубу.
Наступила зима, и с ней появилась хоть какая-то отдушина. По выходным, я с компанией катался на горных лыжах. Тогда обычно в Крылатском. Это была другая компания. Ни Глеб, ни кто-то еще из близких друзей не разделяли моего увлечения. Эти ребята, с которыми я катался, любо-дорого смотреть! Они жили здоровой радостной жизнью. Они не задавались сложными вопросами, они замечательно чувствовали себя в своих институтах и знали, чего хотели. Мне было с ними легко. И совсем немножко я завидовал им. Почему я был другим? Почему все мы были другими? Это, наверное, вопрос без ответа. Возможно, мы были чуть тоньше, чуть чувствительнее и замечали то, чего они заметить не могли или не хотели?
В студенческие каникулы, именно с этой компанией, добавив в нее Вадика, и еще кое-каких людей я поехал в Саулес Калнс. Это было великолепно! Так весело и здорово я не чувствовал себя, кажется, никогда в жизни! Весь день мы катались на лыжах, а вечером, после ужина отправлялись в корчму пить настоящее пиво. Потом плавно перемещались в бар, потом на дискотеку или в один из номеров, захватив гитару, петь и пить дальше. То-то радости было соседям! Этот дурдом продолжался до 3 – 4 часов утра, но в половине восьмого мы исправно поднимались на завтрак, и за тем выходили на гору. Катались, обедали и снова шли кататься, а вечером, гулянка возобновлялась…
Это было не легко, и дня через три люди начали ломаться, и под разными надуманными предлогами отказываться от лыж. Самыми упертыми лыжниками оказались я и еще один парень, которого звали Макс. Только мы с ним умудрились до самого конца «отдыха» совмещать пьянство со спортом! Остальные сдались…
Нам так понравилась эта поездка, что мы, пытаясь воскресить то настроение, несколько раз собирались тем же составом в Москве! Потом это ушло, как это всегда бывает. Остались только воспоминания. Очень хорошие воспоминания.
Она пыталась меня воспитывать! Еще в школе, она возражала против прогулов. Ей не нравилось со мной встречаться, если я был не трезв. Она … что собственно? А! Она берегла свою непорочность до восемнадцати лет! Это ж сколько надо ждать?! И, главное, зачем?!
Я думал, что эта связь стала меня тяготить. Я сказал, что не согласен ждать ее совершеннолетия. Я сказал, что нам лучше расстаться «на время». Я поцеловал ее на прощанье и хотел проводить до дома. Она сказала, что не надо, что это будет тогда вообще как-то…
Я стоял на лестнечной площадке и в тусклом свете лампочки видел, как она спускается вниз. Она улыбнулась и помахала мне рукой…
Нет, я не ощутил облегченья! Вместо него, пришла полная пустота и отрешенность. Вот тогда-то по-настоящему все и началось. Я был настолько самонадеян, что полагал, будто она будет меня ждать. Это я в глубине души так полагал, не отдавая себе в этом отчета. Я назначил себя свободным, как ветер! Но, странное дело, печаль стала верным спутником этой свободы.
Я много читал в то время. Как зачарованный, не отрываясь, всего за пару дней прочитал «Мастера и Маргариту», не понял и половины, но смутно догадался, что стоит за этим нечто огромное! Осилил Евангелие (то самое, которое утащил из деревни) и узнал, что путь указанный Иисусом, удивительно близок мне, хоть и не во всем я был внутренне согласен с его заповедями. Есенин стал моим любимым поэтом, массу его стихов я запомнил , совершенно не напрягаясь, так ложились они на мое тогдашнее настроение. Выпимши, я читал их наизусть километрами. Читал, сидя на теплой батарее в подъезде, где мы пили из горлышка вермут по два рубля семьдесят копеек, как сейчас помню! Читал прочувствовано, самозабвенно! Люди вежливо слушали, перебивали редко.
Постепенно я погружался, нет, не в депрессию, но в некий такой истеричный декаданс и самолюбование. Мне нравилось, например, с длинными своими волосами, в тертых джинсах, сидеть где-нибудь на ступеньках, в центре города и читать на виду у удивленных, как я думал, прохожих (а скорее всего им до меня не было ни какого дела) то же Евангелие и держать его так, что б было видно, что это за книга. Или часами сидеть на скамейке в скверике неподалеку от института и кормить голубей, умиляясь собственной кротости. Иногда, в этих мероприятиях, мне составлял компанию Глеб, и мы совместно рассуждали о вере и любви к ближнему. Хотелось при этом не быть изгоями. Хотелось быть частью чего-то…
Разумеется, мы скоро нашли единомышленников, в лице студентов архитектурного техникума, а через них вышли на «систему» - существовавшее тогда полу подпольное сообщество хиппи. Жить стало любопытно. Каждый день открывал новые пласты подпольного быта и культуры, но печаль моя становилась все глубже, а трещина между мной и всем миром все шире. Вряд ли я понимал тогда, что происходит. Вернее, я не хотел этого понимать. Я думал, что мне нравится это мое состояние. Я находил определенную романтику в своем образе жизни, и поэтику в том бедламе, который творился у меня в голове.
Можно, в солнечный апрельский день , с утра оказаться на Ярославском вокзале, сесть на какую-нибудь электричку и через пять минут, увидев за окном симпатичную березовую рощу, сойти на станции «Маленковская». Это ничего, что ее название, напоминает сразу и о Сталинских репрессиях и о преодолении культа личности и его последствий. Выйдя на платформу, можно спуститься в темный, узкий и чрезвычайно мрачный подземный переход, и пройдя по нему выйти в совершенно другой мир! В этом другом мире будет легко дышать, будет светить радостное весеннее солнце и березы, еще голые, будут стоять с набухшими, готовыми взорваться зеленью почками, обещая впереди, волнующее и таинственное бог знает что! Дальше, надо пойти по тропинке, покрытой подтаявшим, хрустящим под ногами льдом, которая поведет вас перпендикулярно железнодорожным путям в глубину рощи. Потом, придется пересечь лучевой просек, и пройдя совсем немного на право, вдоль чугунного забора, войти через боковой вход на территорию парка. Вот тут-то и произойдет маленькое чудо! Вы окажетесь на, будто бы, уходящей в бесконечность, залитой солнцем, совершенно пустой аллее, окаймленной с обеих сторон , высокими, старыми деревьями, ветви, которых, как и ветви берез у станции приобрели уже зеленоватый, обещающий лето оттенок. Ступив на аллею, можно почувствовать, каким плотным и густым стал воздух. Сердце заколотится в предчувствии чего-то небывалого, волшебного! Все вокруг будет каким-то не совсем обычным, каким-то преувеличенно отчетливым, выпуклым, полным светлой весенней энергии, которую вы будите ощущать физически, на протяжении всего пути, до первого перекрестка, где вы увидите людей. С этого момента, острота ощущений начнет спадать, но воспоминание о пережитом чуде, останется на всю жизнь.
Я не шучу и не выдумываю. Если вы немного верите в чудеса, попробуйте! Я почти уверен, что получится. Правда, сам я второй раз не пробовал. Не хочу рисковать, а вдруг ничего не будет? Обычно, чудеса не случаются два раза…
Очень не хотелось учиться, но еще больше не хотелось умаршировать в армию. Армейские рассказы совсем не радовали меня, и происходившее, судя по этим рассказам, в советской армии совершенно не вдохновляло на подвиги во имя Родины. Сессия висела домокловым мечем, ибо учеба была запущена. Был май месяц. Мы убивали время, как умели. Все было бессмысленно, пресно, мучительно, тягуче - скучно. Меня не радовали наши сборища, пьянки-гулянки, тусовки. Меня тянуло на меланхолию, хотелось спрятаться где-нибудь, что б никто меня трогал. Ни кому я не мог и не хотел рассказать об этом. Я улыбался, смеялся, а в душе, не понимал, зачем все, зачем вообще жить? И все это скручивалось и скручивалось и напрягалось, с каждым днем все больше, как пружина в заводной игрушке, когда поворачивают ключик…
Нужно было сделать усилие, что бы разорвать порочный этот круг. Нужно было, например, начать готовиться к сессии, но для этого нужна была энергия, а ее не было, словно кончился бензин. И чем дальше, тем хуже. Я сам загонял себя в угол, и все безнадежней, казалось, мне мое положение. Я действительно не видел выхода!
Наконец, однажды, вечером, мы чего-то такое толпились у выхода из метро. Курили, смеялись тому, что кто-то рассказывал. Я бросил случайный взгляд на лестницу, ведущую под землю, и увидел ЕЕ, бывшую мою девушку, ту которую я сам оттолкнул. Она выходила из метро и была не одна. Она шла под руку с незнакомым мне парнем и выглядела совершенно счастливой…
Сказать, что я остолбенел, это ничего не сказать! Оказывается, я подсознательно, не допускал возможности, что у нее может быть кто-то кроме меня! Надо мной будто гром грянул! Ноги стали ватными и все поплыло перед глазами. Она прошла мимо, не заметив меня, о чем-то увлеченно болтая. Так я первый раз в жизни почувствовал себя ПОНЫМ дураком…
Понятно, абсолютно никому на свете, я не мог рассказать то, что чувствовал в эти дни. Я начал делать глупости одну за другой. Во-первых, я позвонил ей и естественно, нарвался на мягкий ответ: « Я же тебе ничего не обещала». Во-вторых, я в компании Глеба, отправился в гости к Вадику, у которого мать уехала на дачу и сутки усердно и мрачно пил. В-третьих, по пути домой, я заглянул в местную автопоилку и выпил там, на дурную, похмельную голову пару кружек пива. Затем, придя к себе, я распечатал удачно хранившуюся пачку Тазепама, выдавил на ладонь пятнадцать таблеток и проглотил. Посидел, подумал, написал на бумаге : «Прошу никого не винить» съел еще пятнадцать таблеток, положил записку на опустевшую упаковку вышел из дома и пошел в сторону центра…
Чего я хотел добиться? Умирать я явно не собирался. Хотел бы умереть, сидел бы себе дома. Чего ходить-то? Что б подобрали, когда упаду? Видимо так, но вряд ли я отдавал себе в этом отчет.
Я успел уйти достаточно далеко. Вспышки памяти: Улица Кирова, Большой театр, машина скорой помощи, кушетка (как потом оказалось в институте Склифосовского), отец. Все.
Вообще-то, по-хорошему, из «Склифа», меня не отцу должны были отдать, а прямо в добрые руки врачей-психиатров. Так предписывала им инструкция. Попались хорошие люди, пожалели. Спасибо.
Потом мне было стыдно. Но не так, что бы уж очень . Я до конца не понял всей нелепости своего поступка. Потом стало легко, будто разрядилось давно копившееся напряжение…
Поднапрягшись, я сдал сессию, и началась геодезическая практика. Происходило это все в г. Ногинске, куда каждое утро приходилось мотаться на электричке. Это было весело. Мы встречались с утра на Курском вокзале, толпой грузились в вагон и катили. Кто-то таскал с собой магнитофон, и всю практику, слушали мы совершенно непривычные, совершенно свежие тогда «Примус», «Динамик», таинственный и малопонятный «Аквариум» и, наконец, совершенной бомбой было «Браво» с их «Желтыми ботинками».
В Ногинске, прямо рядом со станцией, была какая-то забегаловка, где прямо с утра, запросто, продавали Портвейн в розлив. После стакана Портвейна, под музыку, ковыряться с теодолитом или нивелиром было совсем не так скучно, как может показаться. Самое странное, что не смотря на музыку, портвейн и прочие отвлекающие факторы, кое-чему нас научили. Вот, кажется, дай мне сегодня теодолит, которого я с той поры и не видел близко, и вспомню я, как делать тахеометрическую съемку, например. Правда, все это оказалось совершенно лишним. Как-то вот не пригодилось…
По окончании практики, отец пристроил меня в геологическую экспедицию, на Алтай. Там работал его знакомый геолог. Я с радостью согласился! Романтика!
Поездка получилась довольно дуратская, так как из-за организационных неурядиц и поломок машины, почти все время (а был я там две недели) мы просидели в базовом лагере, у подножия Белков и в настоящий маршрут я сходил всего один раз. В прочем, сама дорога (я ехал поездом почти четверо суток), через Волгу, Урал и через Казахстан произвела на меня огромное впечатление. Это стоило увидеть! Одна казахская раскаленная, совершенно ровная степь чего стоила! Поезд шел через вызженные эти просторы, целые сутки и ни городов, ни деревень не было видно. Только редкие полустанки среди степи: Будка на которой написано название, два-три тощих деревца и цистерна с водой.
Стоило увидеть и город Усть –Каменогорск (то был конечный пункт моей железнодорожной одиссеи), и реку Иртыш, на диком бреге, которой сидел некогда Ермак, объятый думой. И путь до лагеря на грузовике по предгорьям Алтая. Короче, впечатлений осталась масса. Я вернулся в Москву с совершенно ясной головой. Право, лучше бы было не возвращаться…
Вернувшись, я окунулся во все тоже болото, которое за время моего отсутствия и не думало меняться! Естественно, меня моментально засосало обратно. В том сентябре мы узнали, что такое Джеф. Кажется, сегодня, это слово уже не о чем ни кому не говорит. Вот и замечательно, а я не буду приводить его другие названия, потому, что со всеми основаниями, считаю это «не наркотическое» вещество, как и все остальные подобные абсолютным злом! И не хочу, пусть даже, очень косвенно, способствовать популяризации.
Хотите получить ответы на все возможные вопросы? Как родилась вселенная? Как устроен мир? Джеф все это знает! Хотите возлюбить ближнего своего? Ощутить всем своим естеством, что все люди братья и сестры? Джеф даст вам это прочувствовать! Хотите понимать друг-друга, почти телепатически, мгновенно и точно? Он и это умеет! И еще многое другое, но за все это он берет плату и плата эта непомерна!
Он не похож на традиционные наркотики. Укол… и голова становится кристально ясной! Мысль обостряется невероятно. Поток мыслей настолько стремителен, что язык не поспевает за ним! Поэтому общение с нормальными людьми, которые находятся в нормальном состоянии, становится невозможным. Они не понимают того, что им говорят и смотрят на тебя, как на сумасшедшего. При этом группа находящихся под действием Джефа людей, вообще практически не нуждается в словах, действуя как-то мимо них. Слова являются в их общении… проводниками, что ли, которые запускают какие-то более совершенные способы передачи мыслей. Если со стороны послушать, то что они говорят, так это какой-то бред, который они к тому же несут, практически одновременно, даже не перебивая друг-друга, а просто на встречных курсах! А изнутри, картинка совершенно другая! Все тайны мира открыты тебе! Все «вечные вопросы» выглядят детскими! И рядом с тобой, такие же полу боги, которым то же открыто все, и так приятно общаться с ними! Они не просто понимают тебя, они твои братья-единомышленники! У всех одно общее прекрасное откровение!
Увы, это продолжается минут тридцать, от силы, а потом… Потом приходит расплата! Становится плохо физически, как при высокой температуре, но только хуже. На много хуже! Но не это главное. Главное, что будто снимаются все защиты и подступает такая тоска, такая незащищенность, что даже выть и плакать нет сил. В мозгу нескончаемой вереницей идут тяжелые, тягучие образы и кажется, что это будет продолжаться вечно, потому, что ощущение времени теряется. Это страшно тяжело! У меня нет слов, что бы описать это, так же, впрочем, как не описать словами и первую фазу.
Но что интересно, все что понял, все, что узнал в первой фазе, в нормальном состоянии не помнишь! Помнишь, что было потрясающее озарение, а какое именно, что именно узнал-то? Вот этого-то вспомнить и не получается! Зато помнишь, что было хорошо, так хорошо, как никогда в жизни! Помнишь, что потом было плохо, помнишь, что очень плохо, но как-то быстро забывается НАСКОЛЬКО плохо! А вот, насколько ХОРОШО, это помнится отлично!
И ясное дело хочется повторить. А раз хочется…
… Разумеется, наступает «второй раз». Второй раз, похож на первый, но с маленькой поправкой. Теперь, за несколько минут, до окончания фазы озарения, испытуемый отчетливо вспоминает и чувствует, ЧТО сейчас начнется и готов все отдать, что бы оттянуть этот момент! И следует еще один укол. Это помогает, но уже не так здорово и всего минут на пятнадцать. Третий укол дает еще минут пять, а потом неотвратимо, как возмездие, наступает вторая фаза, только соответственно усиленная в разы относительно той, что возникла при первом опыте. И много часов мучается несчастный! Мучается и ни чему не учится, потому, что «вернувшись», опять помнит про хорошо, и не помнит про плохо.
Мне, можно сказать, повезло. Я, оказалось, отношусь к той породе людей, которым можно это попробовать, которые умеют пройти по краю и не упасть. Не все такие. И не только в свойствах характера, наверное, дело. Я еще вернусь к этому, а пока, хочу только сказать, что и через годы, через многие годы после того, как я последний раз подходил близко к Джефу, я помнил, как это было хорошо. Да так помнил, что стоило вспомнить по- лучше, например, для того что бы рассказать об этом кому-то, как сердце начинало учащенно биться и ладони покрывались потом! Вот так вот!
«Я хочу предупредить моих друзей, о страшной опасности, которая подстерегает их, а они даже не подозревают о ней!» - писал Экзюпери. «Дети, говорю я, берегитесь баобабов!» - это от туда же.
Я лично знаю троих, которых, Джеф полностью подчинил и свел сначала с ума, а потом двоих и в могилу! Одного из них звали, Глебом…


Комментарии

Ваш комментарий