0 0 3057

Пересмотр 9 Проза: Рассказы

Честно говоря, этот период жизни, мне описывать тяжело и неприятно. Я бы с удовольствием пропустил сразу несколько лет. Но это ведь пересмотр, а не киносценарий. Из песни не выкинешь слова. Все что было, было не зря, все сыграло свою роль, хоть и не всегда сразу поймешь, какую именно. Для того ведь и пишу, что бы попытаться понять, какую…
Осень крадучись входила в город. К этому времени, я уже успел ее полюбить. Бывают такие дни, когда пасмурно, но сухо. Холодный ветер гонит по аллеям парка разноцветные листья. Асфальт сухой и ни что не мешает листве подняться над ним и закружиться в прощальном танце. В такой день хорошо было надеть свитер, а сверху ветровку, закутаться в нее по плотнее и просто одному побродить по аллеям любимого парка, вдохновенно глядя вокруг, жалея об уходящем лете, жалея себя любимого, жалея весь этот доблестный мир, с подвешенной над ним атомной бомбой. Можно еще при этом напевать себе под нос что-нибудь вроде:

«Нет на острове том ни дверей, ни окон и нет границ.
Лишь шумит листва, неба синева, пенье райских птиц.
Он в море стоит, как будто зеленый цветной паром.
Нет мудрецов, нет там дураков, нет военных зон».

Именно этой осенью я написал свои первые рассказы. Я читал их друзьям, им нравилось, но это было не то. Мне хотелось сделать что-то другое, хотелось написать что-то короткое, емкое, отражающее мое внутреннее состояние. Не сразу я пришел к стихам. Сначала, в октябре, пришлось поехать «на картошку».
Существовала тогда такая развлекуха, студентов второго курса, в обязательном порядке, отправляли в подмосковные колхозы – совхозы на уборку урожая. Почему-то самое передовое в мире сельское хозяйство не могло обойтись без студентов, солдат и инженерно-технических работников.
Колонна из нескольких автобусов, доставила наш ССХО – студенческий сельско-хозяйствейнный отряд, в Дмитровский район, в деревню Кульпино, которая входила в состав совхоза «Рассвет». Совсем скоро, он был переименован нами в «Закат», так как никаким рассветом там и не пахло.
Нас разместили в здании школы, превращенном в общагу. Куда девались школьники, не имею ни малейшего представления. Вымерли, что ли, как мамонты?
Здание не отапливалось, по каким-то таинственным причинам, ибо система отопления в нем присутствовала. Туалеты и душ, так же не функционировали, правда, имелись умывальники и деревянный скворечник, типа сортир, на улице. Скворечник этот имел интересную особенность, он был закреплен не на четырех, как положено, опорах, а на трех и, как-то неудачно. Короче, справляя нужду, необходимо было еще удерживать равновесие, дабы не завалиться вместе с ним на бок! Понятно, что пользоваться им было практически невозможно. Никто и не пользовался, благо роща с редеющей листвой была не далеко.
Как на грех, зарядили дожди. Телогрейки наши мокли и разбухали от воды. Имелась сушилка. Она была оборудована могучим электрическим теном и вентилятором. Телогрейки, правда, за ночь в ней не успевали высохнуть, но сапоги и портянки, вполне. Впрочем, через неделю тен сгорел.
Нас поднимали в семь утра . Сделав усилие, мы выбирались из под теплых одеял, с проклятиями натягивали штаны и майки, умывались в очередь и ломились в сушилку, пока она еще работала, за сапогами и сырыми, но теплыми телогрейками. Потом топали в столовую, где кормили какой-то несъедобной гадостью. Не помню, что обычно было на завтрак, зато помню фирменное обеденное блюдо аля-Кульпино: Подается в эмалерованной миске. Холодный рис и хвост предварительно копченой, а потом зачем-то (догадайтесь за чем) отваренной сардинелы.
Если взять сардинелу за хвост, вынуть из миски и бросить на стол, а потом перевернуть миску и кулаком стукнуть по ее донышку, то получится кулич из риса. Если, затем, попытаться взять этот кулич рукой, из этого ничего не выйдет и не потому, что кулич разрушиться, нет! Он выскользнет из пальцев, и полностью сохраняя форму, поедет по грязно-голубому жирному пластику стола. Хоть в хоккей играй!
Работы были разные, приходилось собирать картошку, которая оставалась за комбайном, собирать, без помощи комбайна, кормовую свеклу и складывать ее в здоровенные кучи, а так же работать на сортировке картофеля. Вот последнее представляет наибольший интерес, ибо скрывает тайну, разгадку, которой, я не знаю по сей день и, наверное, уже не узнаю никогда! «Сортировка» - это довольно хитрое устройство. В нее вываливают самосвал картошки, а она сама сортирует ее по размеру. Из нее выходят четыре транспортера. С первого сыпется земля, которую надо успевать откидывать совковыми лопатами в сторону, подальше, что бы трактор потом мог ее куда-то такое отгрести. Со второго , земля сыпется вперемешку с мелкой картошкой, размером меньше шарика для пин – понга. Нам объяснили, что эта картошка идет на корм свиньям. Мы так поняли, что свиньи – это мы, городские жители, потому, что именно эту картошку продавали обычно в овощных магазинах. Впрочем, такой картошки было не много. Гораздо больше сыпалось с третьего транспортера. Это была, якобы, картошка на семена. Видно, это так и было, так как в магазинах, ее не было никогда, разве что на рынке, у частников, можно было найти такую. А вот с четвертого транспортера, мощным потоком ,перла здоровенная, красивая картошища! Ее было полно, больше, чем всей остальной вместе взятой! И вот загадка – куда она вся потом девалась? Нет, я серьезно! Если кто знает, расскажите! Правительство и аппаратные работники, столько съедать явно не могли. Все на спирт и крахмал? На помощь голодающим Эфиопии? На нужды обороны? Право, я ума не приложу!
Так мы работали, а вечерами, заваривали чай, «титан», слава богу был, делились привезенными из дому конфетами – баранками, рассказывали анекдоты, смеялись, пели.
«Нас привезли в совхоз Иванов-кью,
А это рядом с Николаев-кью.
И поселили нас в одном хлевъю
Мы хором напевали «I love you»!
Или в соответствии с названием нашего совхоза:
«Рассвет, закат.
Неизвестно кто и в чем виноват.
Закат, рассвет.
Вот вопрос, а где ответ?»
Вытягивали высокие ноты девчонки, фальшивили мы. Звенела моя «Шиховская» гитара и я уже не чувствовал себя чужим, среди этих простых, но совсем не плохих и искренних людей, которые были моими товарищами по учебе. И странно было мне, что целый год, я практически не общался ни с кем из них, что казались они мне чужими, скучными и не желающими сближения со мной, а им, оказывается, я казался высокомерным снобом-москвичем. В основном-то народ был из других городов.
Веселились, а потом кто-нибудь просил меня спеть « В декабре». Я перебирал струны, слышал, что гитара чуть фальшивит, никогда не хватало терпения настроить ее до конца, но кажется это, ни кому не мешало. Вокруг становилось тихо, и я начинал:
В декабре зимы начало, в декабре дни рождения есть.
Для кого декабрь начало, для кого лебединая песнь.
В декабре меня кроха спросит, потирая озябший нос:
Папа, всем ли подарки приносит, в новогоднюю ночь Дед Мороз?

Вздыхали виновато ребята, тихо сидели девочки. Только осенний ветер ломился в окна общаги.

В декабре, есть еще одна дата, без отметки на календаре,
Я тебя целую, как брата, на Кабульском, чужом дворе…

Где-то шла война, где-то далеко, возможно, прямо в эту минуту погибали наши ровестники и хочешь, как хочешь, а это косвенно касалось и нас, студентов, которых не призывали в армию. Почему-то я чувствовал себя в чем-то виноватым. И сейчас чувствую…
Когда сгорел тен, и сушилка перестала работать, народ начал болеть. Все кашляли, чихали, у многих поднималась невысокая температура, но приставленный к отряду врач, из институтской полеклиники, ни кого не признавал больным, говоря , что 37,5 – это ерунда, и можно работать. Понятно, врачи привыкшие иметь дело со студентами, во всех видят симулянтов. Меня простуда не брала, но уж больно развлекала меня вся эта ситуация, с трудовым подвигом, доведенным до абсурда. Да, что мы, в конце концов, зеки, что ли? И я начал глумиться, над руководством отряда, уж, как умел, заводя остальных.
В поле, под дождем, я забирался на кучу свеклы, и орал оттуда приняв позу Владимира Ильича: «Товарищи! Сколько можно терпеть?! Комбайны вместо бомб! Отопление вместо подводных лодок!» Я с удовольствием наблюдал, за смущением наших комсомольских лидеров, которые совершенно не знали, как поступить. На вечерней планерке, перебивая командира отряда, который оглашал план на завтрашний трудовой день, я нагло интересовался: «А что же, все-таки с сушилкой? Мы, вроде, советские студенты, а не узники гитлеровского концлагеря?» И бедный доцент, от которого, разумеется, ничего не зависело, опускал глаза, абсолютно не зная, как себя вести. Короче, надоел я им, наверное, изрядно.
В один прекрасный день, посреди рабочего дня, я вдруг почувствовал боль в спине. Это была не та боль, которая возникает от усталости. Боль была ноющая, непрерывная, не зависящая от позы и очень сильная. Я подумал, что возможно, сорвал поясницу, поднимая очередной мешок с картошкой, и поскольку не обнаружил ни какой разницы между сидеть, стоять, лежать (было одинаково больно), продолжал работать. Боль была сильной, но в принципе, терпимой. К вечеру, вроде все прошло, но на следующий день возобновилось. Мне стало не до митингов. Я упирался, работал, терпел. Зачем? А черт его знает! Иногда, я проявлял завидное упрямство, там, где это совершенно не обязательно.
У нас был график выходных и раз в неделю, каждый имел возможность съездить в Москву. Люди заболевшие, как то перестали возвращаться с этих выходных. Сначала, таких было не много и это было не особенно заметно. В свой выходной, я со своей больной спиной, отправился в институтскую полеклинику, к хирургу. Тот сразу принял меня, как симулянта, не верил не единому слову, и быстро осмотрев, сказал, что у меня ничего нет, по крайней мере, по его части, точно. Я разозлился и хотел пойти в районную полеклинику, но что-то боль как раз утихла, а главное, я вспомнил, что обещал привезти ребятам водки, а потому плюнув на врачей, пошел, совсем наоборот, в магазин, и затарившись, поехал обратно в совхоз.
Через неделю, половину отряда, как ветром сдуло! Сушилка, по прежнему, не функционировала, спина, по прежнему, не давала нормально жить. Какого черта?! – подумал я, в конце концов! Собрал монатки, уехал в Москву, и пошел, таки, в районную полеклинику, разбираться, что же это со мной. Сделали рентген, и невропатолог пришел к заключению, что это остеохондроз. Назначил какие-то электропроцедуры. Толку от них было чуть. Твое спасение в движении – сказал он. В его диагноз прекрасно вписалось то, что несколько лет назад, катаясь на лыжах, я очень хорошо приложился позвоночником…
С тех пор, боль возобновлялась периодически. Она не покидала меня иной раз по несколько месяцев, становясь временами невыносимой. Процентов пятьдесят, моей жизни, стало протекать в борьбе с болью. Я был молод, терпелив и оптимистичен. Я не зацикливался на этом. Жил себе и жил. К врачам больше не обращался, но с течением времени, лучше-то не становилось, хуже, впрочем, то же. Это стало просто частью моей жизни. Я смирился и старался не обращать внимания…
В конце октября вдруг стало на удивление тепло, словно лето решило вернуться на минуточку. Вечерком, мы, нашей Саулес-калнской компанией, шлялись по парку Горького. Вспоминали наши зимние подвиги и ржали, как жеребцы. В какой-то момент, весь народ куда-то сдернул и мы с одним товарищем, звали его Алик, остались вдвоем. Мы стояли, дожидаясь, остальных, когда из темноты выплыли Сестрички. В тот момент, я, конечно, не знал, что они сестрички. Я просто посмотрел на них, и одна показалась мне такой красивой, что изо рта у меня выпала сигарета! Они засмеялись, и Алик немедленно поинтересовался, что их так развеселило? Они засмеялись еще громче, и пошли дальше. Я потянул Алика за руку, мы догнали их, и я спросил уж и не надо мной ли они смеются?
Сестричек звали Оля и Марина. Марина была старше на год и обе они учились в (по их же выражению) педулище, соответственно на разных курсах. Общались они свободно, то есть, настолько свободно (особенно Оля), что я сразу понял, что это совсем не то, что я ищу. Однако, Оля, была такой красивой! Я никак не мог взять в толк, как это из уст такого прелестного существа, может вылетать то, что из них вылетало?! Я просто не знал, верить ли своим ушам? Приходилось верить. Болтая, и развлекая сестричек анекдотами, мы дошли до метро. Поменялись телефонами, и договорились созвониться и может быть встретиться в ближайшие выходные.
В ближайшее воскресенье, у отца случился день рожденья. Он тогда вообще редко появлялся дома, практически, переехав к новой своей женщине, Ирине. Впоследствии, она стала ему женой. Остается ей, и по сей день. Отношения с ней у меня как-то не сложились. Не то что бы я что-то имел против нее личное, нет. Просто ко всем его предыдущим подругам, я искренне привязывался. Ни в одной из них я не видел матери, да никто из них и не позиционировал себя, таким образом, но складывались какие-то близкие отношения. Так с Маей, например, мы были друзьями. А с Ириной… То ли я стал взрослым, и видел в ней просто одну, среди прочих… Не знаю. Но только близости не было, и это огорчало, видимо, отца. Ему хотелось «Что б была семья».
Так вот. День рожденья он праздновал дома. С утра начались приготовления, и меня он отправил в магазин за лимонадом и чем-то еще, снабдив для этой цели деньгами. Я честно собирался все исполнить, но на улице оказалась такая расчудесная погода, что не долго думая, я заглянул в соседний подъезд к Глебу, имея целью, договориться «про после магазина». Тут я напомню, что «сходить в магазин» тогда и «сходить в магазин» сегодня – суть, две вещи совершенно разные. Шел 1984 год. В стране была в разгаре «гонка на лафетах» (на похоронах вождей, по тогдашней традиции, гроб к месту погребения доставляли на орудийном лафете). Умер Брежнев, через год Андропов, потом Устинов, и всем было понятно, что К.У. Черненко, портретами которого быстренько увешали весь город к седьмому ноября, то же долго не протянет. Чуть позднее появился анекдот: Сообщение ТАСС. Товарищи! Вы, наверное, будите смеяться, но у нас опять умер Генеральный Секретарь ЦК КПСС…
На главном здании моего института повесили лозунг: «Экономика должна быть экономной!» К.У. Черненко. От космической мудрости этого изречения, просто мурашки бежали по коже! Новый президент США Рональд Рейган, объявил нашу страну «империей зла». Видимо, в ответ на эти «происки империалистов», нам , студентам, вдруг запретили носить одежду с американской символикой. Когда нам об этом объявили, хоть у меня, отродясь, не было ничего с этой самой символикой, я счел необходимым уточнить, что именно имеется в виду? Куратор потока, раздраженно ответил, что имеются в виду, американские флаги на заднице. Тут уж удержаться было невозможно, и я спросил, со всей возможной наивностью, хорошо ли будет, пришить на задницу советский флаг? Ой! Меня даже хотели вызвать на комитет комсомола, и там проработать, но так и не вызвали, видимо не сумели придумать, в чем я собственно виноват. Времена были все-таки не такие уж дремучие, надо было предъявлять что-то реальное…
Пятый год, «ограниченный контингент» советских войск исполнял «интернациональный долг» в братском Афганистане, и конца – края этому исполнению не было видно. Кажется, именно тогда, сбили Южно Корейский боинг с пассажирами и сами толком не поняли за чем. Маршал Агарков потом, на пресс конференции, говорил какие-то чудные вещи, отвечая на пакостный вопрос западного журналиста, как это, дескать, вы перепутали боинг с самолетом-разведчиком, если на ваших радарах, они имеют разные обозначения? Маршал хмурился и отвечал, что полеты происходили глубокой ночью…
В общем, маразм крепчал!
Что-то я совсем растекся мыслею по древу. Собственно, я только хотел напомнить, каково было сходить в магазин. Совершенно не обязательно, искомый лимонад, оказался бы в первом же магазине, куда я пошел бы. Вполне вероятно, что пришлось бы в поисках обойти несколько мест. Там где я нашел бы его, наверняка стояла бы очередь, не за лимонадом, разумеется, за чем-нибудь еще, но стоять пришлось бы все равно. Таким образом, процедура покупки заняла бы не один час. А погода была чудная! А осенние дни такие короткие!
Недолго думая, я решил, что все куплю вечером. У Глеба было десять рублей. У меня, то же было десять рублей, своих, не считая лимонадных. Через пять минут беседы с Глебом, я уже звонил сестричкам, и объяснял, что Алик, занят сегодня срочными делами, но я возьму с собой другого товарища, который, тоже замечательный.
Мы встретились с ними около метро ВДНХ. Вот они – сказал я Глебу, едва увидев сестричек. Я помахал им рукой, а Глеб, пробормотал себе под нос: «Пошли две кошки на блядки». Поздоровавшись, и представив им Глеба, я стал честно объяснять, что можно было бы пойти в какое кафе, но денег, что б посидеть нормально… Марина перебила меня. Она сказала, что кафе – на фиг, что погода хорошая, что пошли. И мы пошли в сторону выставки. Шли мимо рабочего с колхозницей, мимо устремленной в синее небо титановой ракеты, через помпезный центральный вход увенчанный гербом и какими-то колосьями-лентами, мимо фонтанов с золотыми фигурами, плодами, и снова колосьями. Шли, собственно, в магазин. В магазине мы приобрели четыре бутылки сладкого вина «Лидия» и отправились в наименее цивилизованную часть комплекса, больше похожую на парк. Там, в относительно укромном месте, нашлось березовое бревнышко и пенек напротив, мы замечательно разместились и первая бутылка пошла по кругу. Странно, мы с сестричками, были ну, очень разными людьми, казалось, у нас и общих тем не должно быть, но разговор клеился! Мы замечательно болтали. Они с неподдельным интересом слушали наши байки, а мы и рады были стараться! Они тоже что-то рассказывали, и это было интересно, уже по тому, что росло из какой-то совсем другой, нежели наша с Глебом, жизни.
Оля была развеселой, а Марина… Она была тише и скромнее, и как-то злее, что ли? Она не была такой красивой, как сестра, хотя тоже не лишена приятности, но было в ней что-то более важное, чем внешность. Казалось, в ней присутствовал, некий, внутренний стержень, возможно, за ее не очень добрыми комментариями в адрес сестры и тех о ком та рассказывала, скрывался характер, личность. А может, это только так мне казалось, а она всего лишь завидовала сестре, на которую мы обращали больше внимания?
Время летело стремительно. Мы с Глебом еще два раза бегали в магазин. Там остались и лимонадные деньги. Господи, какое это имело значение?! Было совершенно понятно, что ни на какой день рождения я не попадаю, и что все равно, шандец, и вообще, какая разница?!
Коротенький осенний день подошел к концу. Наступила темнота. Оля сидела на бревне рядом со мной. Она пожаловалось, что холодно, я, соответственно, обнял ее, и началось…
Глеб с Мариной уже давно теснились на пеньке, напротив нас. В какой-то момент я вдруг заметил, что их там нет. Это было очень удачно.
Все развивалось правильно и быстро. Мир вокруг перестал существовать. Исчезла Москва, выставка, фонарь, освещавший нас, случайные прохожие. Осталась только Оля. Не знаю, что бы из этого всего вышло, но Марина, вдруг появилась из небытия и бесцеремонно сообщила, что надо подниматься, потому, что метро закроется. Глеб стоял чуть поодаль, погано улыбался и подмигивал мне.
Мы расстались с сестричками около метро. Когда мы с Глебом уже повернулись идти к нашему трамваю, и он сделал первый шаг, я почувствовал, как кто-то схватил мою руку. Обернувшись, я увидел спину успевшей отойти на пару шагов Оли, и стоящую рядом со мной Марину. На одну бесконечно долгую секунду, я близко увидел ее полные тоски глаза. «Сделай так, что бы в следующий раз, поехал Алик!» – тихо и зло сказала она, и через мгновение оказалась рядом с сестрой, движущейся к дверям метро.
Немного ошарашенный, я догнал Глеба. « Ну, как тебе?» – спросил я. «Пошли две кошки на блядки» – снова процедил он. И я вспомнил, что это было начало какого-то анекдота…
От трамвая к дому я шел почему-то один. Убей, не могу вспомнить, куда девался Глеб. По дороге, меня разобрала икота, я шел, вероятно, пошатываясь, и в ночной тиши громко и мучительно икал. Уже войдя во двор, я столкнулся с веселой компанией. Это отец вышел провожать своих гостей. Увидев, меня, гости засмеялись: «Во! Лимонад несет!», в этот момент я икнул, и они просто покатились со смеху! Помню, что папенька тоже улыбался, но его улыбка была несколько натянутой. Получил по шапке я хорошо, и в принципе был согласен, что за дело.
На этом, было бы логично, закончить главу, но жизнь не всегда следует законам логики. Это был еще не конец истории с сестричками.
На следующий день, я с похмелья поперся в институт, и едва войдя в аудиторию, услышал звонкий, перекрывший общий гвалт, голос одной из наших девчонок: «А я видела тебя вчера на ВДНХ!» - почему-то с ехидством, крикнула она из дальнего угла, и все обернулись ко мне. Я растерялся от неожиданности и такого всеобщего внимания, и пробормотал: «Правда? А я тебя не заметил…» Она засмеялась в ответ и сказала, с еще большей иронией: «Конечно! По сравнению с девушкой, с которой ты шел, я вообще…»- и закатила глаза.
Что она хотела этим сказать? В какой момент она меня видела? Я не стал выяснять. Если честно, мне это даже немного польстило.
Каким-то шестым чувством, я знал, что история с Олей не будет иметь развития, но она, эта самая Оля, не шла у меня из головы! Просто она была красивая, вот и все. Думаю, многие согласятся, что это совсем не так уж мало. Странно, но мне даже не пришло в голову, попробовать встретиться с ней один на один. Почему-то сестрички воспринимались, как единое целое, как Партия и Ленин, практически. Алик, между тем, совершенно не рвался увидеть Марину, кажется, тогда у него кто-то был. Мне пришлось его уговаривать сделать это для меня. Он согласился, но без всякого энтузиазма.
Как-то вечером, сестрички приехали ко мне. Алик тоже пришел. Отец, дома почти не появлялся, а бабушка не особенно мне мешала жить.
Баба Лиза! Я называл ее, коротко: «Ба». Я не умел ее ценить. Мы редко умеем ценить, то, что имеем. Все мое детство и юность она была рядом. Кормила, обстирывала, покупала продукты, дарила подарки, воспитывала. Ничего для себя. Все только для меня и для отца. Она донашивала мои вещи, совершенно не заботясь о том, как выглядит. Отдавала все что могла, абсолютно ничего не требуя взамен. Я воспринимал ее, как данность. Как нечто само собой разумеющееся. Господи, я даже забыл попрощаться с ней, тогда уже больной и лежачей, когда покидал Россию, как я думал, навсегда. В Россию-то я вернулся, а вот ее уже не вернуть и ничего не поправить!
В квартире было две комнаты, одна бабушкина, вторая номинально отцовская, но с некоторых пор я там, практически жил, и там, затворив на щеколду дверь, можно было заниматься чем угодно.
Отец, за чем-то, нарыл где то самогонный аппарат и стал эксперементировать с самогоноварением. Я все забываю спросить, зачем ему это понадобилось? Пил он очень не много, а спиртное в то время, продавалось совершенно свободно. Кроме того, продукт, который он производил, был гадостью ужасной! Я шутил, что в соответствии с пионерско – комсомольским воспитанием, сдам его властям, по примеру сермяжного Павлика Морозова. Самогон жил в его комнате под столом в трехлитровых банках, закупоренный пластиковыми крышками. Это было удобно. В случае крайней необходимости, можно было отлить с пол литра и добавить воды.
Так вот. С Аликом и сестричками мы сидели, запершись от бабушки в отцовской комнате, на диване. Стена напротив, была густо увешена полками, на которых стояли, его, отца, книги. Их было много, и все они были тематическими: Математика, физика, аэродинамика и т.д. и т.п. Увидев книги, Оля спросила с неподдельным удивлением: «Это что? Это ты такой заученный?!» Я объяснил, что книги не мои и перевел быстренько разговор на: «А не выпить ли нам самогона?».
Марина и Алик почему-то отказались, а Оля согласилась. Я достал рюмки, а она поинтересовалась, почему рюмками? Тут пришло время удивляться мне! А чем такую отраву пить? Стаканами? Она сказала, что конечно, не стаканами, а просто выпить один стакан, отмучиться, и жить хорошо! Я подумал, что в этом есть свой резон, и мы с ней выпили, за здоровье, по доброму стакану, воняющего сивухой, папиного зелья. И, правда, жить стало хорошо! Мне и Оле, но видимо не Алику с Мариной. Мы веселились, а они сидели какие-то неразговорчивые и смотрели на нас с брезгливой иронией. Ну, это были их проблемы, а я обнимал красивую Олю, гладил ее по волосам и уже увлекся, когда она, вдруг, ласково так, спросила шепотом на ушко: «Слушай, а ты баб когда-нибудь ебал?». Я совершенно остолбенел, а она просто покатилась со смеху! Отсмеявшись, она сказала, что пошутила, посмотрела на меня, снова захихикала, а потом, тихо попросила: «Ну, ладно тебе, поцелуй меня». Совершенно от этого всего обалдев, я начал было ее целовать, но тут Алик, вдруг, засобирался домой, а Марина сказала, что им тоже пора и потащила Олю с собой.
На улице сыпал мокрый снег. Мы провожали их до метро. Алик с Мариной шли впереди под руку, мы с Олей плелись сзади. Останавливались, целовались. Марина окликала нас, и мы послушно двигались дальше. Я спросил: «Ты приедешь ко мне одна? Без сестры?» Она ответила : «Не знаю, как настроение… Вот что, давай еще раз, встретимся все вчетвером. Погуляем, а там посмотрим, а?» Что я мог ответить? Я сказал: «Хорошо. Давай в субботу вечером. На Кузнецком мосту». Так и договорились. Алик с Мариной, вроде, тоже не возражали.
В субботу, как и было условлено, ровно в восемнадцать ноль ноль, я прибыл на станцию Кузнецкий мост и нашел в центре зала Марину. Я спросил ее, где же Оля? Она ответила, что сестра сейчас должна подъехать. Я сказал, что замечательно, что Алик то же сейчас будет. Практически молча, мы прождали с пол часа. Стало ясно, что ни Оли, ни Алика, по всей видимости, не будет. Я уже открыл рот, что бы предложить пойти куда-нибудь, раз уж такое дело, но она, будто прочитав мои мысли, заговорила первой: «Нет, что за люди? Ублюдки». Сказано это было ровным голосом, без особых эмоций. «Не приглашай меня никуда, не надо. Я поеду домой. У меня есть дела. Пока!» - закончила она и направилась к подъезжающему поезду. Я побрел к переходу. Сделал пару шагов, обернулся, и увидел, что она тоже смотрит на меня. В глазах у нее стояли слезы, хотя, может мне это только показалось? Через мгновение, она повернулась ко мне спиной и вошла в вагон.
Я позвонил Алику и спросил, почему он не приехал? «А… я забыл…» - явно соврал он. И вот это уже конец истории про сестричек.
Почему так запомнилась эта заурядная и пошлая, в общем, история? Наверное, потому, что прежде я с подобным не сталкивался. И впоследствии тоже. Значит, история, для меня, уникальная. Значит, не заурядная? Вот! А вы говорите!


Комментарии

Ваш комментарий