1 0 402

Непокорённые. В списке лучших по мнению редакции за 5-s@Model.selectedAsBestInMonth.year Проза: Рассказы

     Как-то сын с отцом шли в направление рынка. Предметом заботы отца были туфли жены и свои ботинки. Подносились. Проще, вроде бы, купить новые, ан нет, надо доносить старое - послевоенная бережливость сказалась. 

     Рынок был недалеко, и отец шёл не поспешая. Его веселило стремление сына узнать обо всём, на что ложился глаз. 

     - Папа, а это, как иё, чё за машина? - и папа отвечал ему: эта легковая, на ней возят людей, а называется она "Победа". И малыш, часто переставляя ножки, направляется в сторону "Победы" посмотреть вблизи на огромную машину и обязательно, - тут уж никуда не денешься, - потрогать её руками, а затем, обежав кругом, вернуться к отцу с вопросом очередным. 

     - Папа, а это, как иё, лошадь, как иё, как у дедушки Яши, что ли? Иё, как иё, что ли, Хмурой зовут? - и папа опять пускался в пространные объяснения: лошадей, мол, много и эта слегка лишь схожа с дедушкиной, а зовут её и не обязательно Хмурой. Она может быть и Сивкой, и Савраской, и много у них, лошадей, бывает имён, но точь-в-точь, как у людей и то, что подходить к ней и трогать не надо, возможно ей это не понравится, а когда животному что-то не нравиться, то оно может и лягнуть, и укусить, если это собака, и клюнуть, если это петух, а то и забодать, если это корова. 

     Так они шли: он познавая мир, отец - объясняя его место в этом мире. И казалось малышу, отец знает всё. И не подозревал он: спроси отца о людях сидящих у стены напротив рынка, у стены глухой, за коей находилась небольшая мебельная фабрика, о людях, у которых не было руки или ноги, или обеих рук, а то обеих ног, спроси о них, людях странных, неухоженных до безобразия, людях, валяющихся в пьяном угаре, кто прям с утра, а кто ближе к вечеру несмотря ни на какую погоду и крутящихся около них женщин - спроси, что это такое и отец его в полном объёме не смог бы объяснить ему, а во многом и себе. 

     - Пацан твой? - человек спросивший был без обеих ног с сиплым, простуженным голосом. Когда-то массивный, теперь беспомощно сидевший на самодельных допотопных салазках, - хорош! 

     Он долго рассматривал представленные Михаилом туфли, делая замечание в отношение их качества, постукивая по подошве. Шевелил, пробуя на крепость, каблуки. 

     - Да-а. Придётся повозиться, - полдяди сплюнуло в сугроб и положило обувку на ящик из-под вина, служивший ему столиком. 

     - А ты... - он посмотрел снизу вверх на Михаила, - дорого не возьму. Вон, Ванька Костыль, - полдяди показало на человека с протезом, валяющегося с задранными штанами у своего "столика", вокруг которого копошились полупьяные инвалиды, отгоняемые хмельной женщиной, орущей: "Я вас, суки. Отойдите, падла. Я сама справлюсь", - он, курва, сёдня заработок, чтоб его черти взяли, забрал мой. Двоих перебил. Не могло его, суку, на фронте убить! 

     Отец Коли стоял молча. Коля же с детским любопытством в лоб разглядывал обиженного полдяди, отвернувшись ненадолго на тот момент, когда происходила "погрузка" Ваньки Костыля на подкатившую откуда весть подводу. 

     - Да что вы укрываете паскуду? Пусть, тварь, околеет, - этими словами малыш был отвлечён от дальнейшего наблюдения за Ванькой Костылём. Он снова углубился в изучение дяди без ног. Тот напряжённо вглядывался в Михаила и уже без какого-либо озлобления спокойно давал наказ. 

     - Дорого, я говорю, не возьму. Сходи, милок, в магазин, возьми хлеба и четок. А сынок твой, - ну-ка, иди сюда, пострел, - побудет со мной, - он притянул не сопротивлявшегося Колю к себе и посадил на культи. - Сначала погреемся, - инвалид поднял голову, - озяб... Иди, иди. Ты должен доверять солдату. Принеси хлеба и четок. Я починю тебе обувку, избавлю от забот. 

     Дядя со знанием дела взял через малыша небольшой молоточек, сунул несколько сапожных гвоздиков в рот, одел Михаилов башмак на "лапу" и, бросив взгляд вверх, быстро прошепелявив: "Иди, иди", - принялся за работу, разъясняя по ходу ребёнку что, как и зачем надо делать... 

     - Ну давай, малыш, топай, - дядя был в настроении, а его решение целиком зависело от появления Михаила. 

     - Взял? - глаза его выразили бешенную радость. - Вторая, - довольно пояснил. - Если бы... - он выставил левую руку и тыльной стороной правой со смаком стукнул по ней. Раздался шлепок. - Сука, не довезли бы его, Костыля этого. Эй, Комолый, тащи гармониста, хватит ему распинаться. Во как надо зарабатывать, - он поднял над головой взятые у Михаила булку хлеба и четок. - Не в Морфлот надо было рваться ему, а в пехоту, как я: не так был бы беспомощен. 

     Все трое: хромой, слепой и полдяди весело рассмеялись. Но не смеялся Михаил. 

     Полдяди откуда-то из-за ящика достал кусок замусоленного солёного сала, потёр его о рукав шинели, - видимо очищая от каких-то крошек, - и мороженную луковицу. Всё это разложил на импровизированном столике. Достал стакан. 

     - Чёрт, заплутал, что ли? Ведь светло ещё, - обратился он к человеку на ощупь пробиравшемуся к нему. 

     Коля тогда не способен был разобраться в свойствах души человека защищавшего свою Родину. Только с годами поймёт, что чем более горе у нашего человека, тем жёстче его шутки в отношение своего положения. Это только наш человек может так пошучивать над собою. 

     - Пойдём, сынок, - прошептал нагнувшись отец сыну. 

     Михаил планировал ещё зайти на рынок. Особой надобности не имелось, так просто, поинтересоваться. Но настроение его резко упало и он поторопился домой. Его уже не забавляло балагурство сына. Он шёл и в душе его сидела обида за тех, кто вынужден был заниматься сапожным промыслом. Сколько их здесь, искалеченных войной. А сколько по всей стране. Ведь не будь её, войны, сидели бы они тут? Наверняка кто-то из них выращивал бы хлеб, кто-то работал бы на заводе, а кто-то, возможно, и инженерную специальность приобрёл бы. Перспективные были люди. И вот поди же ты. Они здесь. Глубокие инвалиды, заслуженные люди, униженно зарабатывают себе на кусок хлеба. Отчаяние их велико. Они понимают всю трагичность своего положения, потому и размачивают хлеб горькой. Она входу среди них. Кто пьёт от безысходности, а кто и с сознанием того, что быстрее бы туда, где никто и ничто не беспокоит, в тот мир, которого так боялись по своей глупости на фронте, где покой и блаженство. У каждого из них был и любимый человек. Многие из них могли бы стать хорошими мужьями. Увидели бы своих детей от своих любимых. Но где это всё? Этого нет. Этого никогда не будет! 

     Ослабленное государство не способно было дать им нормальные условия для достойного существования, да и, честно говоря, не стремилось к этому. Слишком их много. Все это понимали. Все с этим мирились...     











      











   


Комментарии

Ваш комментарий


Малианов Павел Малианов Павел Редактор 31.05.2018

Страшную картину нарисовал автор...