0 0 88

Портрет великой женщины Проза: Рассказы: Философские, религиозные

Мама, ты знаешь, как долго живут муравьи? Я тоже не знала, вот загуглила. «От недели до двадцати лет», – написал кто-то умный и даже выложил целую статью по этому поводу. Я ее прочла по диагонали, потому что сразу все поняла. Ну, про них, про муравьев. Ты либо пашешь и умираешь рано. Либо не пашешь и все равно умираешь. Только позже. Либо вообще все «зависит от».

А ты знаешь, сколько живут осьминоги? От трех до пяти лет. А некоторые способны прожить только год. Представляешь, всего годик? Это жутко мало, хотя с какой стороны взглянуть. Ты скажешь «фи», но осьминоги мне нравятся. У них необычная внешность. И да, нравятся гораздо больше, чем муравьи, несмотря на то, что те пашут, а осьминоги вроде как нет.

А может, это не так важно – сколько ты проживешь? Осьминог Пауль жил почти три года. Для осьминога, выходит, это много, а в рамках Вселенной – ничтожно мало. Зато за эти почти три года о Пауле узнал весь мир. О человеке этого возраста можно узнать, если только его продвинули сниматься в рекламе, или он – потомок принца Уэльского. Впрочем, осьминога Пауля тоже где-то откопали и продвинули. У него была способность угадывать исходы матчей немецких футболистов. Паулю давали две кормушки (одна - с флагом Германии, а вторая – с флагом ее противника). К какой первой кормушке он притронется, та команда и победит. По крайней мере, в это верили. За Паулем следил весь мир, и теперь его прах покоится в футбольном мяче на территории какого-то океанариума. Осьминог Пауль часто отгадывал и, выходит, приносил пользу, хоть и говорят, что это был пиар-ход. И кто-то его жалеет – мол, использовали бедное животное. Я тоже жалею, но по-другому. Мне обидно, что он так и не узнал, что он – звезда.

Правда, жутко обидно из-за этого, мама. Может, он, конечно, что-то и чуял своим осьминожьим мозгом, но плохо это осознавал. Получается, ты популярен, а понять свою популярность не в состоянии. Мам, как ты думаешь, осьминоги умеют плакать? А еще он не мог сделать больше того, что мог. То есть, предположим, он ощущал свою известность – вспышки камер, уставленные на себя человеческие глаза, но если ему и хотелось стать еще круче, еще известнее, у него бы это никак не вышло, понимаешь? Ему было не выпрыгнуть из штанов.

А человеку выпрыгнуть. Мне, папе, тебе, Лизе, Сабине, Паше Веселому. Мам, ты же помнишь Пашу? У него по жизни несчастный вид, и он все еще ходит за мной след в след, как будто я ему сильно нравлюсь. Ленка (моя соседка по парте) говорит, что это не как будто, а действительно. Ей сказала об этом Женька, а Женька влюблена в Пашу и не пропускает ни один его шаг. У нее безответная любовь. А Паша немножко знаменит, потому что Женька растрещала о нем всей школе.

Алле Эдуардовне, нашей русичке, тоже было бы выпрыгнуть из штанов. Она пробивная и целеустремленная, а такие в нашем мире идут вперед. А еще она трудолюбивая как муравей. Она сама об этом говорит. И даже придумала в нашем классе слово – «трудовей». Употребляет в адрес того, кто много пашет. В адрес Лизы, например, - она заучка, хоть и моя подруга.

Ты знаешь, мама, что я не трудовей. Я наоборот. Мне много что лень, но я все равно хочу добиться. Я хочу стать великой. Я даже иногда чуточку завидую Паулю - хоть он не мог выпрыгнуть из штанов, великим все же стал. Сам того не желая.

 

А я вот желаю, мам. И, может, это лишнее? Я в одной книжке прочла, что в некоторых ситуациях надо отключать мозг. Алла Эдуардовна сказала, что это не та книжка, которую стоит читать, но мне понравилось выражение. «Отключать мозг». Как же можно так управлять своим мозгом? Ведь когда он выключится, ты совсем-совсем ничего не соображаешь. И сразу перестаешь понимать, что ты чего-либо желаешь. Внутри тебя это теплится, но ты вообще не осознаешь, как проистекает в тебе формирование этого желания. Вот примерно в такие моменты, с выключенным мозгом, ты и становишься великим. Как осьминог Пауль.

Мам, а ты бы хотела быть великой?

Я у всех об этом спрашиваю. Сабина сказала, что она не то, что хочет - обязательно будет. Лизе не до популярности – сейчас ее интересуют экзамены, до которых осталось всего три года. Паша Веселый пока интересуется только мной, папа сказал, чтобы я не приставала к нему с глупыми вопросами, а Алла Эдуардовна изо всех сил пробивается. Пишет какие-то бумаги на учительские конкурсы и пихает нас на все городские олимпиады.

Мам, а знаменитый и великий – разные вещи?

Я думаю, что великий – это знаменитый по-правильному. То есть когда ты делаешь добрые вещи, много пашешь и тебя за это весь мир уважает. И не коротко, а прям на протяжении долгого времени уважает. Ты входишь в историю, о тебе пишут в учебниках, а твой портрет висит на стене какого-нибудь 7 «В». И тебя можно уже называть чисто по имени-отчеству, без фамилии. Как Александра Сергеевича. Или Николая Васильевича. Правда, какая-нибудь увлеченная дура вроде нашей Женьки все равно затупит, когда ее попросят прочесть что-нибудь из «Михаила Юрьевича».

Мам, ты-то хоть знаешь, кто такой Михаил Юрьевич?

Женька увлечена Пашей Веселым. Паша ровным счетом не обращает на нее внимания, а Женька все равно за ним бегает. Ленка (моя соседка по парте) говорит, что она еще маленькая (лично я считаю, что чересчур толстая для Паши) – не понимает, что за мужчиной бегать не надо. «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей». Это уже сказала Алла Эдуардовна, потому что это из Александра Сергеевича, но Ленка все перекроила на свой лад и сказала, что и с мужчинами такая тема тоже очень актуальна.

Мам, мне стоит запомнить, что за мужчинами бегать не надо, или Ленка выпендривается?

А как ты думаешь, осьминог Пауль знаменитый или все-таки великий?

Когда я сказала папе, что хочу стать великой, он надо мной смеялся. И бабушка смеялась, и тетя Света, и даже ее Федька, которому всего восемь лет. Я тогда обиделась, но теперь поняла, что они могут ржать сколько угодно, потому что, когда я стану великой, они перестанут это делать. Ведь не ржет же Алла Эдуардовна над Александром Сергеевичем, когда читает нам его стихи.

Папа тогда смеялся, а на следующий день пришел ко мне поговорить. Спрашивал, что царит у меня в голове, и зачем мне это нужно – стать знаменитой. Я тогда ему стала доказывать, что все-таки больше хочу стать великой, а это совсем другое, и что главное – пахать как муравьи и творить добро, и пусть я как осьминог Пауль проживу мало, но главное, успею много сделать. Принесу добро и пользу народу. И, наверное, этим величие отличается от «знаменитости».

Я так сильно махала руками и горячилась, что стала вся красная, и папа тоже весь вспотел, особенно на словах про «мало проживу», и попросил меня немного подождать. Он вышел в другую комнату, а потом вернулся с книжкой Бориса Пастернака. Папа не помнил его отчество, и я подумала, что Пастернаку чуточку не хватило до величия Александра Сергеевича, хотя стихи мне его понравились.

Папа читал «Быть знаменитым некрасиво». Что «это не поднимает ввысь» и надо думать в первую очередь о самом процессе творчества, а потом уже об «успехе» и о «шумихе». А потом пришла бабушка и сказала, что папа читает отвратительно, и пусть лучше она мне почитает. И так они стали спорить, а я просто вышла из комнаты, и отправилась звонить Паше Веселому, потому что очень загрузилась мыслями.

Паша ничего не сказал мне про Пастернака, но слушал меня крайне внимательно - только дышал в трубку. А я делилась тем, что Борис Пастернак прав. Нужно думать о самом процессе, все время развиваться и двигаться вперед как наша Алла Эдуардовна с ее учительскими конкурсами. А еще меня беспокоило, можно ли Бориса Пастернака считать великим, если мой собственный папа не знает его отчества?

Мама, он – Леонидович, если что.

Так вот, разговор с папой дал мне понять, что знаменитым быть некрасиво. А великим все-таки можно. Если, конечно, предварительно ты - трудовей. А еще разговор с папой задал мне одно очень важное направление (это не мое выражение, и не Аллы Эдуардовны, это Лизино, она заучка). Мне срочно нужно определиться с областью, в которой я стану великой.

Я позвонила Сабине, и мы принялись определять.

Стать ученым и уйти с головой в науку мы сразу отмели. Точнее, я сначала немножечко посопротивлялась, потому что представила себя в белом халате, в роскошном кабинете, рядом с навороченными аппаратами и пробирками в руках. Я сижу в огромном крутящемся кресле, а вокруг урчат-бурлят-кипят аппараты, и на стене - куча всяких грамот. Моих. За достижения в науке. А я – безумно красивая, с губами, накрашенными той помадой, которую я тогда в «Рив Гоше» очень хотела купить - помнишь, мам?  Ты сказала, что она для тех, кому «за», и вообще она дорого стоит, и я еще маленькая, и не разрешила. А тут я уже не маленькая (ну, когда в науке), но и все-таки мне еще не «за». Не хочу, чтобы мне было «за», но денег у меня уже много. Ведь я супер-ученый. Ко мне в кабинет осторожно заглядывают всякие Аллы Эдуардовны, и папы с тети Светами и бабушками, и даже Федька не врывается, сломя голову, а очень вежливо входит. И все они такие шепчут: «Ну ничего себе, какая она стала!». А я берусь за пробирки и прошу вести себя тихо, ведь у меня тонна дел. Я не какая-нибудь там знаменитость, я – великий человек, трудовей, и мне нужно работать.

На последней мысли мне сразу стало скучно, и я тут же сдалась в своем сопротивлении. Не хочу быть ученым. Сабина подтвердила, что пробирки – это невыносимо, и у меня нет усидчивости и терпения как у Лизы. И вообще, каких известных ученых я знаю? Я вспомнила только Менделеева, потому что, хоть мы еще не изучаем химию, но иногда занимаемся математикой в кабинете химии, и там висит его портрет. А Сабина вспомнила Ломоносова, потому что он во всех науках был супер-крутым. И сидел не только над пробирками, но и над картами, камнями, цифрами и много-много над чем еще, и я так точно не смогу.

Потом мы подумали, что я могла бы стать танцовщицей. Сабина сказала, что я – молодец, что мало ем, потому я худая, и меня возьмут в балет. Она посмотрела видео на ютубе и сказала, что балет - это очень просто, и она будет учить меня основам. И что стану великой не только я, но и сразу она, так как учитель с учеником – это неразрывная связь. Но как-то плохо у меня выходили все эти «па», и я сильно расстраивалась. Тогда Сабина решила, что проблема в ней, ведь балетмейстер должен быть строгим и не давать ученикам спуска, и на следующем уроке она принялась орать и хлопать меня по ногам, когда я их криво поднимала.

Я разревелась на пятой минуте занятия, и меня было просто не остановить. Я сказала, что, если в балете такие ужасные правила, то я туда ни за что не пойду, даже если мне придется умереть раньше, чем осьминог Пауль. Сабина поразмыслила и сказала, что я права. К тому же балетным, даже очень худым, нельзя есть «Киндер пингви», а я его очень люблю.

Мам, ты тоже его любишь, я знаю. И папа. Почему-то взрослые любят все детское. Я помню, как тети Светин бывший муж съедал Федькины баночки с питанием. А потом, когда они развелись, папа сказал, что эти баночки стали камнем преткновения в их взаимоотношениях. И тогда тетя Света ужасно плохо посмотрела на папу.

Сама Сабина хочет стать артисткой. Она говорит, что «любит работать с текстом», но не видит смысла быть писателем, потому что наших классиков не переплюнуть. Я не спорю – вспоминая Сабинины оценки по русскому, думаю, что мыслит она разумно. Зато она очень хорошо читает стихи – так громко, что мы с Ленкой (моей соседкой по парте) на уроках литературы закрываем уши. Сабина ходит в театральную студию и говорит нам, что это называется «яркое исполнение», а я заметила, что Алла Эдуардовна, когда вызывает ее к доске, ищет предлог, чтобы самой выйти из класса. Сабина не обижается – говорит, что для каждого вида искусства найдется свой ценитель. И не страшно, если среди поклонников ее прочтения не окажется Аллы Эдуардовны.

А еще у Сабины, как у моих любимых осьминогов, интересная внешность. Правда, заметив это однажды (не без гордости, между прочим), я больше ей об этом не говорю. Сабине почему-то не понравилось сравнение. Хотя она сама говорила что-то про необходимость выразительных данных актера.

В общем, Сабина определила свой путь, мама. Она станет второй Джениффер Энистон и будет громко-громко декламировать Александра Сергеевича или Николая Васильевича. А кем же стану я?

Папа шутит, что раз я люблю сравнивать человека с животными, мне надо идти работать в зоопарк. Или стать зоологом, а потом устроиться в зоологический музей. Кстати, там у Женьки бабушка работает смотрителем. Мы как-то всем классом ходили в этот музей, и Женькина бабушка угощала нас плюшками с чаем. Паша съел тогда две своих плюшки и еще две Женькиных, потому что она их сразу ему отдала. А потом смотрела во все глаза, как он их жадно пожирал. Мы с Ленкой хихикали, а Женькина бабушка и Паша краснели. Он – за себя, она – за Женьку.

Вот тоже, мама, интересная вещь – Женька совсем не хочет стать великой. Я у нее спрашивала. Она говорит, что главное в жизни – любовь. И папа так сказал, и бабушка. И Алла Эдуардовна так говорит, даже когда она по уши в своих конкурсных бумагах. Что величие величием, но человеку нужен человек. И еще она прибавляет, чтобы мы всегда ставили на первое место любовь, а потом уже карьеру.

А карьера и величие, мам, это одно и то же?

Я думаю, это разные штуки. И еще я не понимаю: если Алла Эдуардовна выбрала любовь, почему она до сих пор не замужем?

Бабушка говорит, что Алла Эдуардовна – замечательный педагог. Что она на редкость внимательна к нам и хочет, чтобы мы хорошо знали предмет и поступили в хорошие ВУЗы. Я пока не очень понимаю, как бабушка определяет «хорошесть», но все университеты в ее голове делятся на два вида: нормальные и театральные. Когда она услышала, что Сабина любит стихи и хочет стать артисткой, тут же замахала руками и сказала, что пусть лучше она поступит на филфак МГУ. Я возразила: вряд ли в первый университет России берут с такими ошибками в диктантах как у Сабины. Зато у нее «яркое исполнение», и она очень хочет прыгать на сцене. Бабушка занервничала и сказала, что она в наши годы тоже хотела прыгать на сцене, потом допрыгалась до ГИТИСа, и после сорока лет скитаний по театрам и киносъемочным площадкам, категорически советует всем, любящим стихи, поступать на филфак МГУ. Тут вздохнула тетя Света, ведь она окончила филфак (правда, не МГУ, а Пензенского педагогического университета), и сказала, что, по ее мнению, лучше скитаться по театрам, чем даже не иметь представления о том, где скитаться. Тут в разговор включился папа и сказал, чтобы мы выкидывали всю эту творчески-литературную чушь из головы, и самое лучшее для любого современного человека – это работать пиарщиком.

Мам, ты знаешь, кто такой пиарщик? Человек, который создал образ и продает его. Например, осьминог Пауль на самом деле ничего не предугадывал - просто пиарщик взял и придумал ему образ «экстрасенса». И, втирая это людям, зарабатывал деньги. А если предположить, что осьминог Пауль действительно умел предугадывать, то это ничего не меняет: на его экстрасенсорном образе все равно можно было делать миллионы.

Я сказала папе, что это – нечестная профессия, обман, а папа сказал, что совсем необязательно. Я могу, например, взять честную актрису (да хоть нашу бабушку), продавать ее образ и устроить так, что о ней, наконец, узнает весь мир. После чего бабушка отмахнулась и сказала, чтобы папа не мучил ребенка дурацким разговором, что ей с нами некогда и у нее на кухне закипает мясо, и вообще в ее возрасте ее уже не то, что продавать, а сдавать скоро пора. Хотя зря так бабушка – она очень хорошо выглядит, и даже ее морщинки вполне еще продаваемы.

После этого я крепко задумалась. Быть артисткой, писателем, балериной, ученым и даже смотрителем в зоологическом музее я точно больше не хотела. Но желание стать великой во мне только усилилось. Мне нужно было срочно придумать, в какой профессии я могу быть полезной и максимально известной.

Папина идея с пиаром очень мне подходила. И мне срочно захотелось ее опробовать – вдруг я открою в себе необычайный талант и уже сейчас заработаю кучу денег? Папа сказал, что у хорошего пиарщика должно быть свое агентство, то есть офис, где он будет проводить деловые встречи и принимать оплату. И еще сказал, что все пиарщики – супер-крутые в математике и логике, потому что им нужно уметь считать, решать всякие задачи и выстраивать стратегии.

Так как я не «трудовей», то оценки по математике у меня не очень хорошие, но я решила, что ничего, буду пробиваться так. Смысла подтягиваться по математике я для себя не нашла – во-первых, до конца учебного года осталось меньше месяца, а во-вторых, Федька, несмотря на свои восемь лет, - любитель рассказывать историю Стива Джобса, который тоже не особо учился, а зарабатывал больше, чем все мы будем зарабатывать, даже если окончим школу на одни пятерки. А еще я подумала, что Джениффер Энистон, например, не училась в ГИТИСе, как наша бабушка, но, кажется, не очень страдает от недостатка денег или внимания (что, кстати, не скажешь про нашу бабушку).

В общем, я сделала вывод, что начинать надо не с образования. Мне срочно нужен человек, которому я сделаю образ, чтобы его продвинуть. А еще – офис для агентства.

Я сразу просекла, что наш с Федькой дачный сарай не подойдет, тем более, у Федьки там с недавних пор оружейный склад и вряд ему понравится, если я начну проводить в нем деловые встречи. Я погуглила и выяснила, что офис нужно арендовывать. То есть ты платишь деньги, а тебе дают кабинет, и ты можешь там делать все, что хочешь, хоть на голове стоять.

Я разбила свою копилку, посчитала, сколько мне еще выдадут на этой неделе на школьные обеды и сделала вывод, что на офис пока не хватит. Тогда я придумала, что начну бизнес с интернет-блога, то есть со странички в соцсетях. Раскручу ее и стану знаменитой. Нет, великой. И человек, который станет популярен благодаря мне, тоже. Я принялась с упоением искать человека.

Мам, если ты когда-нибудь искала человека, ты понимаешь, как это сложно.

Сабина отказалась: она сказала, что ее продвигать не нужно – у нее слишком яркий талант, которому не требуется пиар. Она поступит в театральный и сразу станет великой актрисой.

Зато Сабина взялась помогать мне. Она сказала, что человек, которого мы начнем продвигать, обязательно должен быть мега-красивым, чтобы нам не было стыдно за него, когда его покажут по ТНТ или в шоу Вани Урганта.

Я предложила Лизу, потому что она хоть и заучка, и не мега, но красивая, а Сабина сказала, что я – сумасшедшая женщина, так как из Лизы никакого образа кроме как «девочка и сумка с учебниками» не сделать.

Пашу Веселого Сабина тоже отмела, но предложила, чтобы он помог нам с Интернет-блогом, потому что у Пашиного аккаунта почти тысяча подписчиков, и он, вероятно, знает, как их «удерживать». Я сказала, что это все благодаря Женькиной болтовне, ведь о Паше теперь знает вся школа. И еще благодаря Пашиной внешности. Она у него не такая интересная, как у осьминога Пауля, но красивая. А Сабина сказала, что у него слишком типичная внешность, и никакого образа кроме как несчастного Пьеро там не найти. И тут мы обе одновременно вскрикнули, потому что подумали про Женьку.

Женька не была ни красивой, ни интересной, но имела одну отличную особенность - влюбленность в Пашу. А это мега-привлекательный образ. Здесь чувствуется шарм и какая-то непредсказуемость (опять слова Аллы Эдуардовны).

На перемене мы подошли к Женьке. Я изъясняюсь путано, поэтому предоставила слово Сабине, и она быстро протрещала в Женькины уши, что мне нужно стать великой, поэтому я буду пиарщиком, а, чтобы им стать, необходимо свое агентство для приема денег, а, чтобы его открыть, нам нужны деньги, а, чтобы заработать деньги, нам нужна Женька с ее внешностью. Мы придумаем ей образ, и все будет оки-токи.

Не то, чтобы Женька сильно вдохновилась нашими «оки-токи», но тут ей в голову пришла нереальная мысль.

Мам, ты только послушай: мы придумаем, будто Женька и Паша Веселый встречаются. Как делают все настоящие звезды. Мы будем строчить в блогах, количество подписчиков станет расти, и вся школа просто ахнет. А потом растрещит другой школе. И так пойдет слава. Потом их пригласят в рекламу, и часть денег они отдадут нам с Сабиной как своим пиарщикам. Правда, здорово?

Вот только я хотела честного пиара. Но Сабина меня успокоила, сказав, что ничего страшного, если я пока потренируюсь на нечестном, и вообще - все так делают.

После уроков мы отправились ко мне составлять план действий. Согласно нему выходило, что в первую очередь, при создании блога, нам необходима фотосессия под названием «лав стори», то есть фотки, где поцелуи и так далее, чтобы было понятно, как сильно Женька и Паша без ума друг от друга.

Женьку уговаривать не пришлось, а Паша при разговоре с нами без конца краснел и отнекивался, пока Сабина не напомнила ему, что впереди его ждет золотое будущее - шоу Вани Урганта.

Но Паша все равно отказывался, ведь, как оказалось, он совсем не желал становиться великим. А еще больше он не хотел целоваться с Женькой.

Мы начали придумывать всевозможные способы, чтобы его уговорить. Я вспомнила, как ты, мама, перед принятием важных решений, всегда кормила папу борщом. Я предложила Паше целую коробку «Киндер Пингви» взамен на фотосессию, но он как китайский болванчик мотал головой. Сабина пообещала всегда упоминать о нем в интервью (конечно, тогда, когда их начнут у нее брать), но Паше и это было не нужно. Тогда я обещала ему дать списать контрольную по физике, а Сабина, чтобы наверняка, пообещала еще и домашку по русскому. Мы с ней понимающе переглянулись и вздохнули – впереди нас ждали тяжелые, убеждающе-просящие речи в адрес Лизы. И тут внезапно Женька, до этого стоящая рядом, переминаясь с ноги на ноги, подскочила к Паше и поцеловала его прямо в губы.

Она его долго так целовала. Мы с Сабиной открыли рты, а Паша даже не дернулся. Только потом, когда Женька, наконец, отлепилась от него, мы увидели его ошеломленный вид и бордовое, как форма команды «Барселона», лицо. А Женька как ни в чем не бывало вернулась на прежнее место, и глаза у нее были хитрые-хитрые, влюбленные-превлюбленные. Я первый раз в жизни видела такую глазную смесь.

И надо же, после этого Паша согласился на фотосет. Вот так Женька!

Сабина сказала, что раз мы затеваем столь серьезное дело, у нас должен быть договор с каждой из задействованных сторон. Так всегда делает ее папа в своей компании по производству чего-то там деревянного. Я принялась составлять договор - корпела весь вечер, и он получился почти ничего, исключая мои ошибки по русскому и то, что я случайно запачкала его шоколадкой. В договоре было прописано, что Женька и Паша обязаны целоваться там, где мы им скажем, и вообще показывать всем, какая из них классная и крутая пара. Мне полагалось создать и раскручивать блог, а Сабина брала на себя ответственность учить их актерскому мастерству и делать фотки. А еще мы условились никогда никому не рассказывать правду об отношениях Женьки и Паши. Результатом нашей работы должно было стать шоу Вани Урганта.

Я воспряла духом, мама! Никогда не думала, что делать бизнес так увлекательно! Мы решили немедленно приступить к съемкам.

Сабина сказала, что снимать надо рано утром, чтобы не было народу и шел естественный свет. И делать это нужно в приключенческом месте, чтобы «лав стори» смотрелась эффектнее – лучше всего заброшка. Мы отправились в то самое недостроенное здание детского сада, куда вы всегда запрещали нам ходить. Особенно вместо уроков.

Но все-таки я поделюсь с тобой, мама, ведь ты сама сейчас увидишь, какая у тебя рациональная дочь. Я предложила прогулять историю, ведь это ни геометрия и ни русский, и в будущем она нам совсем не пригодится. А так мы быстренько отснимем за два урока и прискочим на алгебру.

Ранним пятничным утром мы отправились на заброшку, чтобы приступить к съемке. Не тут-то было: два урока истории мы только решали те недоразумения, которые внезапно у нас возникли. Бабушка права: съемки – это очень трудно, мама!

 Например, Женька приперлась как на свадьбу: в белом платье, с боков которого выпячивался ее жирок, и белых туфлях на высоченных каблуках, и ни за что не хотела подниматься на второй этаж здания, так как там было слишком грязно. С вечера она закрутила волосы на бигуди, и теперь ее прическа напоминала взрыв на макаронной фабрике или, если выразиться точнее, овечью кудрявую шерсть. Сабина закатила глаза и сказала, что терпеть не может артистов, у которых недостаточно ума. Женька захлопала глазами – она не считала себя артисткой и, похоже, правда, не догадалась, что речь шла о ней. Я подумала, что с хлопающими глазами она еще больше походит на овцу. Женька и Сабина принялись спорить, а Паша стал ныть, что он очень хочет в туалет. Без него он к съемке не приступит.

Нет, с этими мужиками совершенно невозможно!

Я сказала, что с тем, чтобы пописать, на заброшке никогда не было проблем, а если Паша такой воспитанный, то он может найти себе настоящий туалет, ведь это здание некогда должно было стать детским садом. Паша отправился на его поиски – он в отличие от Женьки пришел в своих старых кроссах и грязи не боялся. Женька, увидев, что Паша куда-то пошел, тут же перестала спорить и, забыв о своем белоснежном одеянии, бросилась следом (она всюду таскается за Пашей). Он по обыкновению грустно вздохнул и попросил ее остаться, а Женька послала ему воздушный поцелуй и состроила глазки. Паша жутко покраснел. И как только его лицо способно так быстро менять цвет - придется, видимо, нам усиленно фотошопить отснятый материал.

Я предложила Женьке поменяться со мной туфлями, ведь мы все равно не собирались снимать ноги, но она сказала, что в моих полудраных кедах не сможет ощутить себя женщиной. И вообще на одном месте она готова стоять в своих туфлях, но ходить по этому зданию – ни за что. Тогда мы с Сабиной вынули нашу школьную сменку из пакетов, запихнув ее в рюкзаки, и освободившиеся пакеты надели Женьке на ноги, завязав их в районе щиколоток. Получились самодельные бахилы.

Сабина велела Женьке встать в проем окна (зияющую дыру) и опереться спиной о стену, чтобы увидеть, как предположительно они с Пашей будут там смотреться. Женька влезла, и мне на секунду стало страшно. Хоть и первый этаж, но на каблуках ее крупное тело казалось таким далеким от земли. Еще грохнется, не ровен час!

Мы с Сабиной отошли на полметра и прищурились как настоящие художники своего дела. Женька и впрямь выглядела внушительно: такое белое облако с кудряшками на голове и немного туповатым выражением лица – мне показалось, что она сейчас начнет блеять. Сабина ее похвалила и сказала, что, если в театральной студии будут ставить спектакль про овец, она обязательно предложит Женьку на роль.

Женька обидеться не успела – внезапно она вскрикнула и зажала руками рот. А потом в одно мгновение слезла с подоконника и прижала палец к губам, показывая, что нам нужно молчать и следовать за ней. Следовали мы недалеко – присели тут же, под подоконником.

- Что там? – нетерпеливо спросила Сабина. Она ужасно не любит, когда кто-то или что-то действует ей на нервы.

- Историчка мимо заброшки идет, - одними губами сказала Женька. – Медленно-медленно.

Мы даже дыхание затаили. За минуту тут не обойдешь – вдоль одного забора сколько идти. Если училка нас увидит - косяк косячный.

- Паша! – внезапно ахнула Женька и вскочила в полный рост, демонстрируя себя всей улице.

- Дура! – шикнула на нее Сабина и резко дернула ее за руку. Женька не удержалась на своих каблукопакетах и шмякнулась на пол, вымазав платье. Я зажмурилась, понимая, что сейчас будет, но Женька была так увлечена пропажей Паши, что плевать хотела на свои пятна.

- Паша в туалете, - тихо сказала я. – В здании.

- Давно его нет, - заволновалась Женька. – Вдруг на улице писает?

Нам передалось ее волнение. С момента Пашиного ухода прошло не менее двадцати минут – куда он запропастился?

- Если историчка увидит его писающим на улице, нам всем кирдык, - нахмурилась Сабина. – Пойдемте его искать. Только осторожно.

Мимо пыли, бутылок, кусков мебели и прочего мусора мы подползли к двери, ведущей в коридор, и осторожно выбрались на улицу. Мы опасались не зря: туалет, как выяснилось, в садике построить не успели, и Паша, будучи очень воспитанным, отправился искать кусты. Прямо в кустах и засел, когда распознал в неподалеку идущей женщине училку из нашей школы.

Историчка благополучно шагала домой, отдаляясь от здания, а мы, наконец, смогли свободно вздохнуть.

- Давайте уже снимать, пока другие педагоги по домам не собрались, - сказала Сабина. – Тем более, мне в студию надо успеть.

Занятия по актерскому мастерству Сабина никогда не пропускала.

Фотомодели наши немного подзатаскались: Женька – в грязных пакетах, с распушившимися кудрями, в измазанном платье; Паша - в темных от пыли кроссах, с зелеными пятнами на джинсах. Несмотря на это, фотки получились что надо: парочка влюбленных смотрит в окно, парочка танцует в Актовом зале (напоминающем мир постапокалипсиса), парень дарит девушке игрушку (пыльного зайца с оторванным ухом), девушка пьет кофе, сидя на подоконнике (чашка тоже нашлась среди прочего хлама).

Закончив съемку днем и пропустив уроки, мы возвращались домой крайне довольными. Вечером Сабина отфотошопила материал (Женькино платье стало белее, чем было!), а я торжественно создала новый аккаунт в Инстаграм, загрузив в него фотки. Под каждой из них я подписала имя фотографа и свое, гордо назвавшись «агентом». И конечно, обозначила место съемок. Аккаунт смотрелся великолепно! Потом я позвонила Паше и деловым тоном напомнила ему, что по условиям договора он обязан разместить одну из фотографий у себя на страничке (ту, где Женька меньше всего походила на овцу), и сделать ссылку на новый аккаунт. Паша вздохнул и разместил.

Я легла спать, но сон не шел. Каждые десять минут я проверяла аккаунт, и от восторга мое сердце готово было выпрыгнуть из груди. Число подписчиков росло мгновенно! Паша и Женька становились дико популярными!

На следующее утро я вошла в школу, ощущая себя героем. Я знала, что мне будет меньше внимания, чем нашим героям-любовникам, но мое имя также блистало под фотками. Более того, популярность Женьки и Паши приобреталась с помощью наших с Сабиной идей и усилий, а значит, мы все – часть одного большого проекта. Совсем немного, и мы отправимся на шоу Вани Урганта!

Я пребывала в такой эйфории, что совершенно не расстроилась из-за двойки по русскому (ну прости, мам, накануне мне, как ты знаешь, было некогда), и вообще все уроки сидела как на иголках. Мне не терпелось обсудить с Сабиной и ребятами наши планы на будущее. Школа, к моему удивлению, в безумие не пришла, но на Пашу и Женьку многие косились, а некоторые подходили к ним и задавали вопросы. Женька к вопросам отнеслась равнодушно, лишь бесконечно строила глазки Паше и всюду таскала его за собой (соблюдала условия договора). А Паша был немного грустным и крайне ошарашенным. Ему явно не доставляла удовольствия вся эта популярность, но ничего – к этому тоже надо привыкнуть.

Мое сердце радовалось вплоть до большой перемены. Мы собрали рюкзаки, отправились было в столовую за булочками, но тут в класс вошла секретарь и объявила, что нас, четверых, вызывают к директору.

- О-пачки, - только и произнесла Сабина.

Я и предположить не могла, что директриса была в числе подписчиц Пашиного блога. Листая инсту, она догадалась, что съемки велись утром, в учебное время; в заброшенном детском саду, куда нам не дозволяется ходить. Ей не понравилось, что мы придумали целоваться ради фоток, играть свадьбу в тринадцать лет (это ее Женькин наряд сбил с толку) ради того, чтобы стать популярными (как она сообразила?). Она сказала, что это очень пошло, развратно и совсем не разумно. А потом спросила, кто нас надоумил, и я изо всех сил вжалась в стул. Не выдавать же папу.

А в завершении разговора директриса рассказала нам жуткие истории, происходившие на этой заброшке. Там сидят наркоманы и пропадают животные и дети. И даже учителя обходят эту заброшку за сто километров (врет!).

Мы дали слово, что больше так не будем, и, пристыженные, вышли из кабинета. В коридоре Женька разревелась, сказав, что больше она в наших забавах не участвует, но спасибо нам за все, что было. И бросилась на шею к Паше. Паша покраснел, но уже не от стыда, а от боли, даже захрипел, и мы с Сабиной кинулись ему на помощь.

Настроение было испорчено, и я больше видеть не могла наш блог. Перед глазами вставали пропавшие на заброшке дети, и мой несчастный папа. На алгебре под партой я вытащила телефон и удалила аккаунт. Мы досидели до конца уроков и разошлись по домам.

Дома я плакала. Тихонько так, предварительно выгнав Федьку из комнаты и закрывшись в ней – чтобы никто не видел. Ты ведь понимаешь, что тогда начнутся допросы – почему, кто обидел… И пришлось бы рассказывать про папину-Сабинину идею, и про наш нелегальный поход в недостроенный детсад, и про вызов к директору. Папа бы очень расстроился, бабушка ругалась, а тетя Света сказала, что мной просто некому заниматься. На этих словах бабушка замахала бы руками (она очень не любит такие слова тети Светы), сказала папе как он не прав, папа раскричался, они бы все поссорились и не разговаривали неделю.

Тебе бы, мама, я обязательно все рассказала. Все-все. Тогда, когда я плакала у себя в комнате, зарывшись в подушки, я думала о тебе. Ты бы зашла в своем красном домашнем платье, села рядом, обняла меня и шепнула на ушко, что я твое маленькое чудо. А может быть, ты и ругала меня – не знаю. Ведь я, правда, была виновата. Позор на всю школу – так сказала директор. Только все равно - ругай ты меня или обнимай – я ужасно хотела, чтобы ты была рядом.

Сдал меня Федька. На самом деле он не специально – просто весь ужин хихикал, и бабушка вытянула из него подробную инфу. Вся семья поссорилась. У меня отобрали телефон (правда, на утро вернули, потому что переживали, что я уйду на «заброшку», и меня будет сложно найти).

Папа расстроился, ведь он тоже чувствовал свою вину в произошедшем. Масла в огонь подлила бабушка, сказав, что он «подкидыватель идей» и «сам ведет себя как подросток», а тетя Света сказала, что его ребенок растет «безотцовщиной». Это она про меня, значит. Ужасно она сказала, конечно – после этого они не разговаривали не одну неделю, а целых две. А я обиделась на тетю Свету.

Папа так загрустил, что вытащил свой этюдник и краски – верный признак того, что ему плохо. И отправился в спальню, рисовать.

В тот вечер дома было так грустно, что сил нет. В невеселых мыслях я слонялась из комнаты в комнату и решила, наконец, перед кем-нибудь извиниться. Ну не могу я, когда атмосфера напряжена до предела, в воздухе – тяжесть, и все дуются друг на друга. Даже Федька обиделся на меня, потому что я назвала его «ябедой».

С Федькой помириться было легко – мы съели по мороженому и посмотрели мультик. А потом еще один. И еще. Так как в этот вечер все друг с другом не разговаривали, спать нас никто не гнал. На последнем мультике Федька заснул прямо на полу, я перетащила его на диван, укрыла одеялом и на цыпочках прокралась в свою постель.

Жизнь действительно тяжелая штука, мама. Я опять плохо спала. Во сне я видела директрису в Женькином белом платье, которое расходилось на ней по швам, седую-преседую тетю Свету, целующихся Пашу и Сабину. После того, как мне приснилась заброшка и чумазые дети в проеме окна, я проснулась окончательно. Часы показывали четыре утра, за окном уже почти рассвело. Я лежала в кровати и тщетно пыталась уснуть. Тут я услышала в коридоре шаги – слух подсказывал, что это папа. Хлопнула дверь ванной.

Я подивилась, что папа так поздно не спит. И тут мне пришло в голову: это значит, он долго рисовал. Значит, он сильно расстроился? Мне стало его ужасно жаль, и я решила срочно извиниться перед ним.

Я пошла в спальню, чтобы подождать там папу и сказать, как я его сильно люблю. Осторожно войдя в комнату, я обмерла на пороге. И даже не могла пошевелиться.

С этюдника на меня глядела ты.

И так живо глядела, мама!

Немного приподнятые брови - словно ты удивляешься; губы в полуулыбке, озорные-преозорные глаза!

А какие пушистые волосы. Мне захотелось подойти и погладить их, но я побоялась, что краска еще не высохла, и не двинулась с места. Залюбовавшись портретом, я и не заметила, как вошел папа.

- Нравится? – спросил он, почему-то не удивившись тому, что я не сплю в 4 утра.

Спрашивает! Мне настолько нравилось, что я не могла вымолвить ни слова. Лишь кивнула. Но потом все-таки подумала и сказала:

- Прости меня, папа. Я больше не буду вести этот дурацкий блог.

Папа обнял меня за плечи и прижал к себе. А после мы принялись долго-долго смотреть друг на друга: мы – на тебя, ты – на нас. На секундочку мне показалось, что портрет не имеет рамок: ты сидишь в комнате и как ни в чем не бывало глядишь на нас. И не было той страшной болезни, и ее последствий тоже не было – ничего из того, что я так не хочу вспоминать. Только все равно вспоминается.

Я уже лежала в кровати, а в голове мысли роились словно пчелы. Как мы ездили на море. Как ты шила мне веселых кукол, и мы вместе придумывали им имена. Как ты сочиняла сказки, а на ночь читала их мне. Готовила очень вкусный плов, и папа шутил, что в тебе, блондинке, кипит восточная кровь. А еще покупала мне кучу книжек (в сто раз больше, чем филолог тетя Света – Федьке), и мы вместе рассматривали картинки. Там были и горы, и джинны, и дети с сачками для ловли бабочек, и сами бабочки исполинских размеров, и русалки с лешими, и морские-лесные пейзажи. А иногда картинок не было – только скучный, длинный текст, и тогда ты вместе со мной начинала складывать буквы и слоги, и мы принимались медленно ползти по странице, пока не доходили до ее конца. А когда доходили, то мне обычно становилось жутко интересно, чем же все это закончится, и нам приходилось ползти дальше. А потом ты не выдерживала, брала книгу в свои руки и читала мне финал.

Как-то, на мой девятый День рождения Лиза (наша заучка) принесла, как обычно, в подарок книгу (ужасная привычка - она до сих пор дарит либо их, либо сертификаты в «Буквоед»). Но бабушка тогда сказала, что это хорошая книга, и Лиза – умница (бабушка до сих пор ее хвалит и ставит мне в пример). Книга называлась «Сто великих женщин». Мне ужасно понравилось это словосочетание – «великая женщина», и я сразу спросила Лизу, что мне нужно сделать, чтобы меня все так называли. Зануда Лиза, конечно же сказала, что ответ я найду, если начну читать. Но там были фотографии и много строчек под ними – таких же занудных как Лизина речь. Где эти знаменитые тетеньки родились, учились, работали. Вот, например: «Майя Михайловна Плисецкая, балерина». Я тогда задалась вопросом, в чем же ее величие, и очень быстро нашла ответ: в том, что она танцевала и крутила всякие фуэте лучше других балерин во всем мире. Например, Сабина упоминала, что ее учительница танцев в детстве – Марьяна Константиновна -  самая крутая на свете. В книге ее не оказалось – я сделала вывод, что она крутит фуэте чуть хуже, чем Плисецкая. Сабина тогда немного на меня обиделась.

И если с определением величия я сообразила быстро, то ответ на вопрос «как его обрести» мне не давался никак (это ж сколько лет меня волнует!), и я решила, что нужно действовать по-взрослому – посоветоваться с семьей. Но все как обычно пошло не так. Когда я спросила за завтраком, как мне стать великой женщиной, бабушка уронила оладьи на пол, а папа рассмеялся и заметил, что он знает одну такую «дамочку» («Кроме твоей бабушки, конечно», – поспешно добавил он). В общем, папа имел в виду тебя. Ведь ты очень творческая, улыбчивая, готовишь плов и любишь нас. И сказал, чтобы такие вопросы я задавала тебе. Но это было невозможно, потому что ты уехала в командировку.

Потом ты заболела, и нам с тобой уже было не до величия.

Часы показывали шесть утра, через час мне нужно было вставать в школу, а я все никак не могла заснуть. Папа давно лег, Федька сопел во сне, за окном шел мелкий дождик, а мне неожиданно в голову пришла очень важная мысль.

Я поняла, что я – самая настоящая дура.

Стараясь не шуршать одеялом, я тихонько встала и подошла к письменному столу. Осторожно выдвинув нижний ящик, я пошарила рукой и вынула оттуда новую красивую тетрадку. С полки взяла ручку.

Дура, ну что за дура!

Я уселась за стол и начала писать это письмо. Ты его никогда не прочитаешь, но разве не прав тот, кто когда-то просил обязательно излагать свои мысли на бумагу. И может быть, через много лет, когда меня и на свете не будет, какой-нибудь Федька найдет мою рукопись, и она станет популярной.

Знаменитой.

Великой. Как ты, мама.

Величие действительно отличается от знаменитости, мама. И в этом главная суть. И раскручивать мне нужно ни Женьку, ни Сабину, ни даже бабушку (у нее и без меня грандиозное портфолио).

Я буду твоим пиарщиком, мама!

Мне не хотелось спать: я излагала свои мысли как на духу. Закончив, я быстро собрала рюкзак, съела бутерброд и отправилась в школу, проворачивая в голове варианты пиара. Мне ужасно хотелось поделиться всем с Сабиной, но я решила, что это плохая идея – я была сыта советчиками по горло.

Следующие дни прошли как в тумане. Мне нужно было что-то срочно придумать, но ничего не приходило в голову. Как прославить тебя, мама? С чего начать? С семьей советоваться было нельзя, с друзьями – опасно. Пиар в социальных сетях – хватит, попробовали! Нужно было искать другой вариант.

Все-таки недаром говорят, что мысли материальны, мама!

 

Кто бы мог подумать, что это случится на литературе. За окном светило солнце, был май, и я кисла за партой, как и тридцать других моих одноклассников. В тот самый момент, когда я разглядывала нос на портрете Николая Васильевича, Алла Эдуардовна начала диктовать нам домашнее задание на следующий урок. Мы нехотя открыли дневники, чтобы его записать, но, когда я услышала, что она говорит, мое сердце подпрыгнуло в груди, и мне захотелось изо всех сил обнять Аллу Эдуардовну.

- Пожалуйста, принесите на следующий урок распечатанную картину русского художника – на ваш выбор. Та, которая вам нравится. Может, у вас есть любимая картина. Нужно будет показать ее всему классу и описать ее. Будем развивать образное мышление, - ее занудный голос показался мне в тот момент жутко нежным, а слова про какое-то там мышление – абсолютно не важными.

Мы будем тебя пиарить, мама! А заодно и папу!

Но тут же я расстроилась: ведь папа, хоть и русский, но считается ли художником? Но ведь он же рисует!

- Алла Эдуардовна, а художник должен быть известный? – на всякий случай спросила я, подняв руку.

- Вовсе нет, - отрезала Алла Эдуардовна, похоже, удивившись тому, что этот вопрос прозвучал от меня (не потому что я умная и все типа знаю, а потому что я в принципе редко спрашиваю что-либо на ее уроках). – Главное, любимая картина! Современного тоже можно, только не интернетовскую похабщину, пожалуйста.

И она вышла из класса.

Все внутри меня ликовало от восторга! Мне даже на чуточку показалось, что Алла Эдуардовна ждала от меня именно папину работу – твой портрет.

Дома с помощью линейки я уточнила размеры портрета, пересчитала карманные деньги и купила в магазине красивую раму для него, а потом весь вечер готовила и учила свою речь. Поздней ночью, когда Федька видел уже десятый сон, а тетя Света залихватски храпела в своей комнате, я тихонько вынесла картину из папиной спальни. Прежде чем запаковать его в бумагу и пакет, я поставила его перед собой, забралась с ногами на кухонный табурет, зажгла ночник и принялась на него смотреть.

Наверно, я могу смотреть на тебя бесконечно, мама.

Утром я вышла в школу на час раньше, объяснив это тем, что у меня дежурство– я испугалась, что папе не понравится, что я выношу из дома его работу. Ведь он еще не готов стать известным художником.

До школы я шла медленно и осторожно – боялась уронить тебя, мама. Литература была шестым уроком, поэтому я спрятала портрет в самое укромное местечко – под лестницей (мы с Сабиной его разведали несколько лет тому назад и о нем мало кто знает), и каждую переменку бегала, проверяла, как он там без меня. Я переживала – я чувствовала, что мне ужасно нужно, чтобы ты понравилась моим одноклассникам. Но все-таки улыбка то и дело появлялась на моем лице, и настроение было отличным! Все притащили плохо пропечатанные, маленькие картинки, скачанные из интернета, а я как истинная дочь художника, настоящая пиарщица и любитель своего дела – целый портретище! Да не кого-нибудь, а «великой женщины», тебя, моя дорогая мама! С вечера в моей голове возник такой отличный план, что я от радости опять не спала полночи и, хоть я предчувствовала теперь, что вечером мне попадет за то, что я утащила портрет без спросу (ты же знаешь папу, он не очень любит показывать свои работы) – несмотря ни на что, сейчас все было замечательно. Я предвкушала, как понравится одноклассникам мое выступление, как похвалит меня Алла Эдуардовна, поставив одну, а, может, даже целых две пятерки, как смахнет она слезу… Как Сабина, Ленка и Женька бросятся меня обнимать, Лиза высоко задерет нос и скажет, что это ее заслуга – никто иной как она подарила мне книгу про женщин, а Паша будет краснеть и бледнеть, стесняясь посмотреть на меня, а потом я сама его крепко-прекрепко обниму.

Я никогда в жизни не ждала литературы с таким нетерпением.

Но вот наступил шестой урок, и я торжественно внесла в класс папину работу и свое пиар-творение в одном лице. Я думала, все удивленно ахнут, увидев нечто большое и тайно запечатанное, но меня никто не заметил, лишь Паша пронесся мимо, прокричав что-то вроде «Ленка – дура!». Я села за свою парту и поставила пакет с портретом в ноги. На меня все больше находило волнение.

Я немного замешкалась, когда вошла Алла Эдуардовна и нужно было вставать, но она шла, уткнувшись в журнал, и ничего не видела перед собой. Так и села, вперившись в него, и тут же гаркнула: «Паша Веселый!». Я даже не успела поднять руку.

Паша принес замызганную, довольно грязную картинку Шишкина «Утро в сосновом лесу» (несмотря на привычное буйство красок, выглядела она грустно, как и сам Паша – я почти уверена, что он нашел ее на заброшке), переименовав последнее слово в «бору», за что получил четыре с минусом, и я услышала, как сзади меня тихонько возмущается Женька. Потом был Вадик Разбегаев с карикатурой какой-то американского художника, и Алла Эдуардовна схватилась за голову - ведь она просила русского. Затем вышла Сабина с картинкой из-под черно-белого принтера, которую она разукрасила сама, нарушив все гаммы цветов, задуманные художником (ведь вряд ли он предполагал рисовать кислотными гелевыми ручками), потом Ленка с картинкой в телефоне (у нее нет дома принтера, а печатать на черно-белом – «настоящая порнография, обесценивание искусства»). На этих словах Сабина громко заявила, чтобы Ленка заткнулась, и Алла Эдуардовна хлопнула рукой по столу так, что наш классный журнал свалился на пол. Она вообще была какая-то уставшая. Ленку посадили на место, оставив без оценки, и вызвали Лизу (ее всегда вызывают, когда Алла Эдуардовна хочет успокоиться или отдохнуть – чаще всего и то, и другое). Лиза принесла три репродукции и очень долго про них рассказывала – я то и дело смотрела на часы, ужасно переживая, что не успею выступить.

А потом вызвали меня.

Теперь я как нельзя лучше понимаю это выражение: «мир замер вокруг». У меня дрожали ноги, когда я вылезала из-за парты, не слушались руки, когда я вытаскивала из-под парты пакет с портретом. Все внимательно следили за моими движениями и молчали (хотя у Аллы Эдуардовны и без того сложно болтать на уроках), но абсолютно звенящая тишина установилась, когда я вышла к доске, встала перед ребятами и развернула твой портрет.

Вот это точно - мир замер.

Я начала говорить. Про то, что на портрете – моя мама. У нее очень озорные глаза. И пушистые волосы. Про то, что она умелица – и плов приготовит, и сказку придумает. И хоть она блондинка, но папа говорит – восточной крови. И про то, что мамы больше нет, но на самом деле есть. Я везде ее чувствую.

А потом я сделала то самое, к чему так долго шла. То, в чем состояла самая изюминка моего плана. Я давно присмотрела этот крючок на стене - от прошлого портрета в стеклянной раме, которую наши парни случайно разбили мячом.

Я взяла и торжественно повесила твой портрет на стену, мама. Рядом с Николаем Васильевичем и Александром Сергеевичем.

Он так здорово там смотрелся, мама! Будто бы сам пришел и встал на свое место. Ох, папа-папа, до чего же ты замечательную идею подал мне с пиаром! Я решила, что обязательно приведу папу в наш класс, и Федьку, и бабушку с тетей Светой, и покажу им свою грандиозную идею. Твой портрет, который висит на очень почетном месте. Во всех школах на стенах висят портреты великих людей – это даже первокласснику известно! Только почему-то до сих пор никому в голову не приходит вешать в школах портреты своих мам – нет, я не имею в виду стенгазету к Дню Матери с кучей личиков, нарисованных карандашами, - я имею в виду настоящие портреты, в тяжелых и солидных рамах, рядом с Мариной Цветаевой, Сергеем Есениным, Николаем Гоголем…

Я даже забыла, что нахожусь на уроке, и только спустя время поняла, что широко-широко улыбаюсь, глядя на тебя, а в классе воцарилась какая-то нереальная тишина.

Я такой вроде никогда и не слышала.

Я обернулась к ребятам и увидела, что все с ужасом и невероятной грустью в глазах смотрели на меня, и мне стало не по себе. Алла Эдуардовна и вовсе взирала так, будто впервые меня увидела, и я поежилась. Я срочно решила объяснить свой поступок.

- Вы спросите, почему этот портрет теперь висит на стене? Дело в том, что моя мама – очень великий человек. Великая женщина. Как Майя Плисецкая. Ее пока не называют по имени-отчеству как, например, Александра Сергеевича, но я буду пиарить ее как Женьку с Пашей, только круче! Как немецкая сборная – осьминога Пауля, и о моей маме заговорит весь мир. У нее очень интересная внешность – озорные глаза, пушистые волосы… И еще она всегда – трудовей.

Тут в классе раздалось пара подавленных смешков, я обернулась и еще увидела несколько улыбок. Это меня приободрило.

- Я не хочу, чтобы мама стала просто знаменитой. Человек должен быть великим. Мама писала здоровские рассказы, и еще рисовала картины, и еще придумывала мне сказки. И пусть она прожила мало, но ведь муравьи тоже живут мало, и осьминоги. И хотя мама пока даже не как Борис Пастернак, и не Майя Плисецкая, но благодаря мне она сможет ими стать. Папа говорит, сейчас – время пиарщиков. Я обязательно должна сделать ее великой. Как немецкая сборная сделала великим осьминога Пауля.

Я говорила много и путано, но вся светилась от счастья, а класс уже хохотал в открытую. Я совсем не обижалась – наверно, я очень смешно рассказывала о тебе, мама, и этот смех меня вдохновлял.

Не смеялась только Алла Эдуардовна. Почему-то ее лицо было белым-белым, но я столь вдохновенно говорила, что даже не заметила, как она подошла ко мне. Замолчала только, когда она выросла передо мной вплотную. Я смотрела на нее и только сейчас понимаю, что улыбалась во весь рот. Даже, пожалуй, как-то глупо улыбалась. А класс ржал. И кажется, Алле Эдуардовне не понравилась та моя улыбка, и смех в классе тоже не понравился, потому что внезапно мою левую щеку огрела сильная пощечина. Я пошатнулась, а в классе снова воцарилась тишина. Я подумала, что это как с мозгом – раз, и выключили сознание. В одну секунду.

Каблуки Аллы Эдуардовны поцокали к выходу. Дверь захлопнулась с той стороны.

Мы с ребятами молчали. Я не могла пошевелиться.

Мне никогда еще не отвешивали пощечин.

- Недотрах, - внезапно произнесла Ленка. – Не обращай внимания, Настя, мужика надо.

В любое другое время все бы посмеялись над этим, но тогда Ленка говорила крайне серьезно. И как бы сама не верила своим словам – ну как можно не обращать внимания, когда с тобой так поступают?

Ступор сошел, из моих глаз градом покатились слезы, и я пулей вылетела из класса.

Мам, за что Алла Эдуардовна так со мной?

Я долго плакала в тот раз. Прозвенел звонок с урока, и в мою туалетную кабинку стучали всю перемену, но я не вышла. Ни к Сабине, ни к Лизе с Леной, ни даже к Паше. И на биологию я не пошла – мы проходили анатомическое строение насекомых, и для меня это было слишком.

Я спустилась на первый этаж школы, села под лестницей, в укромное место, где бы меня никто не смог достать кроме бесконечно пиликающих оповещений в сетях, вытащила из рюкзака книжку и просидела с ней до конца учебного дня.

Когда все разошлись по домам, я отправилась забирать портрет – мне не понравилось, что он висит в классе, который в один миг стал для меня чужим. К тому времени я уже приняла решение попросить папу перевести меня в другую школу. Мне пришла мысль, что портрет уже давно сняли, и, испугавшись, что есть сил бросилась в кабинет, готовая к тому, что придется клянчить его у этой жуткой Аллы Эдуардовны.

Класс был пуст. Портрет висел на стене. Я выдохнула и осторожно сняла его с крючка. На всякий случай протерла его рукавом пиджака и вгляделась в твои глаза. У тебя такие красивые глаза, мама. В тот момент мне так захотелось с тобой обо всем-всем поделиться, но у меня уже не было сил что-то говорить, и я только бесконечно вздыхала.

Сзади кто-то кашлянул.

Я вздрогнула и, обернувшись, увидела Аллу Эдуардовну. Она сидела за последней партой, а перед ней была гора тетрадей. В отличие от меня ее глаза все еще оставались красными от слез, и вообще она как-то вся скукожилась и постарела. И ривгошевская косметика ей не помогала. Она теребила руки о свое шерстяное платье.

- Настя… Подойди, пожалуйста. Сядь… здесь.

Голос глухой будто бы она в танке.

Мне подходить не хотелось, но возражать я не стала. Она молчала. Я тоже молчала. Я силилась что-то придумать, но мне почему-то было нечего ей сказать.

- Как звали твою маму? – наконец, спросила Алла Эдуардовна.

- Александра Степановна.

- Давно…она?

- Два года назад.

Мама, а зачем люди об этом спрашивают? Если бы я сказала - год, какое бы это имело значение?

- А мою звали Валентина Тихоновна.

Мы опять принялись молчать.

- Выходит, у нас с тобой, обеих, нет мам.

- Выходит, так.

Мой голос тоже был глухим. За окном почему-то лил дождь. Я держала твой портрет и думала, что как-то все ужасно несправедливо и неловко.

- Где ты взяла этот портрет?

- Его написал мой папа.

- Он - художник?

- Нет, он – инженер, но ему нравится рисовать.

- Неужели он бы разрешил тебе навсегда оставить такой портрет в школе?

- Вряд ли, но, когда мама станет великой и все ее будут называть Александра Степановна и никак иначе, я думаю, он мне все простит.

- Ты хочешь, чтобы о твоей маме узнала вся школа?

- Весь мир – хочу.

Она помолчала.

- Ты меня извини за это. Настенька. Я. Не так. Не так поняла тебя, наверное.

В ее глаза столь быстро набежали слезы, что мне стало ее ужасно жаль.

- Ладно.

- А картину забери с собой. Не портрет, висящий в классе, делает человека великим.

- А что тогда?

- Вряд ли это ответ пяти секунд. Заслуги, пожалуй. Поступки. Его душа. Вся его жизнь.

- У мамы была короткая жизнь. Как у осьминога Пауля.

Алла Эдуардовна продолжительно посмотрела на меня.

- Почему ты сравниваешь маму с осьминогом?

Я вгляделась в ее глаза: ругает? Нет. Ей действительно любопытно узнать.

И тогда я рассказала ей все. И про разницу между величием и знаменитостью, и про Пастернака с Александром Сергеевичем, и муравьев с Паулем, и про то, что решила посвятить свою жизнь пиару мамы. И даже про то, как сильно в меня влюблен Паша Веселый, и я часто об этом думаю, потому что все мне говорят, что надо выбирать любовь. Но я выбрала маму – это ведь тоже любовь.

Алла Эдуардовна очень внимательно меня слушала. Ни разу не перебила и не отвела своего пронзительного, но приятного взгляда. А когда я закончила, она меня обняла, взяла меня за руку и отвела домой.

Дома я закрылась в своей комнате, поставила твой портрет на стол (все равно папа уже видел, что я его забрала), а Алла Эдуардовна о чем-то очень долго разговаривала с папой, бабушкой и тетей Светой. А я сидела и гадала, меня будут ругать или хвалить? И это мне тоже казалось ужасно несправедливым – как часто нам, детям, приходится гадать на эту тему. Но тут я подумала, что все равно не знаю, корректно я поступила в классе или нет. Поэтому решила, что, если хотят, пусть ругают. Только пусть не просят извиняться, потому что как же я буду извиняться, если не чувствую вины?

А потом дверь открылась, и на пороге вырос папа с ноутбуком в руках. Он ничего мне не сказал, лишь улыбнулся краем губ и присел рядом со мной на диван. С кухни слышались голоса бабушки и тети Светы. Алла Эдуардовна, видимо, уже ушла. Мимо комнаты прошмыгнул необычайно тихий Федька, даже не подразнив меня, как он это обычно делал. Папа поцеловал меня в лоб, а потом включил ноутбук и открыл на ютубе фильм про муравьев. Они таскали огромные ветки и строили себе дом. В фильме было мало речи, но зато играла здоровская музыка, и я так увлеклась просмотром, что не заметила, как к нам на диван подсели бабушка и тетя Света. А потом пришел Федька и принес всем по «Киндеру Пингви» из холодильника, и мы его ели и даже немного смеялись, когда муравьи смешно себя вели. А ты была рядом с нами, мама, на столе, в портрете, но я придумывала, что ты сидишь с нами на диване, просто мы тебя не видим. И ты тоже ешь Пингви, и теперь тоже знаешь немного больше про муравьев. Они живут недолго, но как пашут! И я не знаю, стал ли кто-то из них таким же великим как осьминог Пауль. Наверное, нет. У них ведь нет пиарщиков.

Они строят дом. В этом их предназначение. И я думаю – в этом их величие, мама.

2018

        


Комментарии

Ваш комментарий