0 0 4436

Amata nobis quantum amabitur nulla Проза

Amata nobis quantum amabitur nulla

 

Светлой памяти товарища Евсюкова посвящает автор эти лирические строки.

 

 

Маньяк-милиционер-педофил-садист вышел в ночное дежурство.

 

 – Дяденька! Только о гуманизме!

 

Он посмотрел. Молодая, но уже плотная. Слегка смуглая. В темноте особенно пикантно. Не видно, что грязная.

 

-До лесополосы недалеко, успею додежурить,- решил милиционер и повёл девочку.

Девочка по дороге объясняла, что папочка напился пьяным, долго зачем-то бил мамочку. Мамочка сейчас лежит, ничего не говорит. А папочка зачем-то залез на дерево, зацепился за веточку, висит и качается.

 

-Как удобно,- вздыхал милиционер.- Третьей будет. В состоянии аффекта, в результате суицида. Нашел, обнаружил, почти предотвратил, но уже не дышала.

Светила премия в квартале. Светила луна. Пели соловьи. В лесополосе их развелось. И никто не убивал.

Девочка шла и думала.

 

О чём думают девочки. Лунной ночью. В лесополосе. Рядом с верным надёжным другом. Папочка в беде. А этот поможет и защитит. Вон он какой плечистый. Он и мамочке поможет. А потом мы станем хорошими друзьями. И у него хорошая квартира. И он почти неженатый. Ах, как поют соловьи.

 

Вот, кажется, и то место. Луна ярко освещала поляну. Милиционер расстегнул кобуру. В ветвях действительно что-то белеется. Под деревом действительно что-то чернеется. Девочка не соврала.

Поют соловьи. Он вспомнил, что он ещё не женат. Лучшие минуты в родном общежитии вдруг вспомнились ему.

Как он подглядывал, а она писала. Как он писал на стене, а она смотрела. Как он писал на стенку, а он писал выше всех. И она смотрела, она одобряла.

И они не знали, что трихомоноз приводит к тяжким последствиям.

 

Но всё проходит.

Он прожил жизнь и ни о чём не жалеет.

 

А она пожалела. Она была первой. И он её убил с особо зверской жестокостью.

-Никогда не зверейте,- думал он. -Всегда оставайтесь человеком. Кто ещё, как не человек, может изобрести такое, что ни одному зверю не додуматься.

Додумывал он уже на автомате.

Он бил, а она увёртывалась.

Он душил, а она кусалась.

Папочка качался на веточках, молча одобряя:

-Бей её, все они такие!

И не встала мамочка, не сказала своё пьяное, но искреннее: -Х...ли бьёшь, матерьял портишь?

И он смирил свой пыл безудержный, удаль карамазовскую в кобуру спрятал.

Привязал дитё к белой берёзе. Заткнул ей рот грязной тряпкой. Сколько их тут, в лесополосе валялось. И грязных и очень грязных. Может быть, жениться, думал он. Изнасилую вот и женюсь. И она таинственно блестела восточными загадочными глазами. Не пожалеешь, женишься. Но сначала изнасилуй.

 

Пел соловей что есть мочи. Надорвался и затих.

Надо же, удивился он. Она, удивлённая новым ощущением, мычала что-то ласковое, что-то обнадёживающее.

Когда он достал свой хорошо отточенный, проверенный в боевых точках клинок и уже подносил к горлу, она ещё на что-то надеялась.

И её вера, её надежда, её кроткая, беззаветная любовь потрясли душу опытного педофила.

 – 14-то хоть стукнуло? – Хрипло выдавил он сквозь стиснутые зубы. Использованный презерватив жалким свидетельством ненужной победы лежал в траве. Не то, всё не то. --О том ли мечтал я?! – Рвалось из горла. Она мигнула, слеза прокатилась по щеке. В будущем году и 14 будет, понял он скупой разговор щедрого женского сердца. Сделал женщиной – женись, падла, вспомнилось, как говаривала бабка после четвёртой рюмки. Золотая женщина, золотое сердце.

Уйду в горы, приму ислам, женюсь.

Руки сами развязывали верёвку. Соловей крякнул уткой, закукарекал петухом.

- Карр. Карр. Ку-ка-ре-ку!!!

Папочка качался во всё возрастающей амплитуде. Мамочка вроде растерзанная, а вроде куда-то ушла.

Ветер затих. Он поцеловал её в губы крепким поцелуем опытного мужчины.

Минета не будет, поняла она. Это на всю жизнь.

Мамочка вышла из-за деревьев с большой семейной иконой. Папочка с берёзы благословил их босой правой ногой.

Она ближе к сердцу, понял он. Мутант. Мутанты, они верные и надёжные друзья.

Своей маленькой шестипалой ручкой гладила она обросшее шерстью сердце милиционера. И милиционер мягчал, перерождался, восставал к новой жизни и уже верил в самое святое.

 

В кустах был спрятан у них лимузин. Простенький Майбах, подарок к свадьбе.

Решили не ехать в Куршавель. Расписаться в Саудовской Аравии. А там начать новую жизнь. Уйти в пески и выйти оттуда другим человеком. Вскормленный верблюжьим молоком, наш сын вырастет богатырём.

 

Машина поехала. Родители уютно поместились в багажнике. Ночное дежурство всё не кончалось. Да и ночь ещё не кончилась. -Такую ночь неплохо и продлить,- вспомнились популярные слова из популярного сериала.

По дороге почти никого не убивали. Местные жители радовались и поили их парным самогоном.

-От бешеной коровки. Испейте. От всего сердца.

 И она пила, как взрослая. И взрослела с каждым часом. Часы у него остановились. Они не наблюдали часов, они сбились с дороги, родителей иногда кормили, выпуская только по нужде. И отец гордился своей дочкой. Внука назовите… говорил. -Как-нибудь назовём,- соглашались, запихивая будущего деда обратно в багажник. Плакала от счастья мать. В кабине остро пахло мочой.

Ночевали в лесу, потом начались пустыни, но все говорили по-русски.

И такие душевные, такие душевные. Руки сами чесались, но она гладила его по рукам, и он задушил только троих. Шутя, играя, вот она- новая жизнь. Как легко быть добрым.

На какой-то очередной границе у них опять не спросили документов. Он, слегка разгорячённый, достал револьвер. Она, уже слегка беременная, заслонила грудью пограничника.

И пуля ни в кого не попала.

И их опять пропустили, ни о чем, не спрашивая, ни о чём не жалея.

"Рашен мафия", у них масса денег. Пусть едут.

А денег у них совсем не было. А было тёплое, душевное отношение местных жителей. И неограниченный кредит у деда, он воевал там вместе с моджахедами и его там знали.

Всё-таки иногда хотелось:

Купить ей тюльпанов,

Сводить в Тюильри.

Трахнуть по-нашенски, со всеми удобствами, в пятизвёздочном люксе.

 

Первый верблюд отнёсся к ним наплевательски. Второго приручили, заставили везти машину, пусть мотор отдохнёт.

Они устали, шептали они звёздной аравийской ночью и звёзды с ними соглашались, и кобры их почти не кусали.

 

Переплыли Суэцкий канал.

Выбирая себе пирамиду, она думала о Клеопатре. В триумфе поведу школьного учителя. Ставил мне, зараза, трояки, отравил юность.

Муж, а он был почти муж. Неожиданно ласковый, богатый на неожиданности. Она укрощала его. Она росла и выводила бородавки на руках. И педикулёз, такой привычный, такой обыденный, наконец оставил её… видела как поплыли по Нилу, пристраиваясь к встречному крокодилу, её последние иллюзии, её последние воши.

 

Глотнуть воды из Нила и умереть.

Он неуклонно уходил в легенду.

Дорогой умерла мать. Похоронили с воинскими почестями. Старик отец рыдал из багажника.

Ничто не проходит зря.

 

Когда засияли ледники Антарктиды, когда могучая река Конго встретила в океане могучую реку Амазонку, когда они уже почти поставили штамп в паспорте, но вовремя решили ещё подумать, когда Интерпол подал сведения в тамбовский районный отдел милиции, когда деду в очередной раз захотелось пописать. Они решили ещё раз проверить свои чувства, ещё раз расстаться, чтобы ещё раз встретиться, но уже прочно, там в Гималаях, где течет река их судьбы, могучая Лимпопо, там, где вызреет нарыв на её красивой челюсти.

 

Он плакал. А знаешь ли, что значит, когда маньяк-……..(см. выше) плачет.

Он обещал ей, и она верила обещаньям. Майбах разделили, старика оставили в пустыне, ушли оба и долго-долго не оглядывались и когда оглянулись...

 

Только пепел былой любви, только барханы несбывшихся надежд и где-то далеко-далеко пел соловей в той незабвенной лесополосе, в той незабвенной стране.



Комментарии

Ваш комментарий


Валерий Вычуб Автор произведения 03.10.2011

Катулл измученный, оставь свои бредни:

Ведь то, что сгинуло, пора считать мертвым.

Сияло некогда и для тебя солнце,

Когда ты хаживал, куда вела дева,

Тобой любимая, как ни одна в мире.

Забавы были там, которых ты жаждал,

Приятные – о да! – и для твоей милой,

Сияло некогда и для тебя солнце,

Но вот, увы, претят уж ей твои ласки.

Так отступись и ты! Не мчись за ней следом,

Будь мужествен и тверд, перенося муки.

Прощай же, милая! Катулл сама твердость.

Не будет он, стеная, за тобой гнаться.

Но ты, несчастная, не раз о нем вспомнишь.

Любимая, ответь, что ждет тебя в жизни?

Кому покажешься прекрасней всех женщин?

Кто так тебя поймет? Кто назовет милой?

Кого ласкать начнешь? Кому кусать губы?

А ты, Катулл, терпи. Пребудь, Катулл, твердым.


Валерий Катулл

Laus Deo 01.10.2011


mata nobis quant(um) amabitur nulla

Любимая мною, как никогда будет любима другая.

Катулл.



"За Курском, в вагоне-ресторане, когда после завтрака он пил кофе коньяком, жена сказала ему:

- Что это ты столько пьешь? Это уже, кажется, пятая рюмка. Все еще грустишь, вспоминаешь свою дачную девицу с костлявыми ступнями?

- Грущу, грущу, - ответил он, неприятно усмехаясь. - Дачная девица... Amata nobis quantum amabitur nulla...

- Это по-латыни? Что это значит?

- Этого тебе не нужно знать.

- Как ты груб, - сказала она, небрежно вздохнув, и стала смотреть в солнечное окно. (И. А. Бунин. Руся.)"