1 0 2406

Следы на воде Проза: Рассказы: Философские, религиозные


«Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным,

и ничего не бывает потаённого, что не вышло бы наружу»

Мк. 4:22

 

Когда я вернулась с почты, мужа не было дома. В этот вечер я осталась одна. Он позвонил мне и сказал, что, не заходя домой, они уезжают на несколько дней в Москву. Окончив разговор, я окончательно поняла, что уже никто не остановит меня. Та ужасная мысль, которая внезапно посетила меня несколько месяцев назад, когда я впервые узнала, что он осуществил и что намеревается сделать с нашей жизнью, так же быстро была оставлена мной. Несмотря на весь кошмар ситуации, в которой мы, нет, в которой я оказалась по его вине, по его прихоти и тщеславию, я смогла найти силы сказать себе: «Прекрати! Выкинь это из головы».

Сначала, конечно же, я не могла поверить в реальность того, что он открыл мне и как нам теперь придётся жить. Но буквально через несколько дней шок прошёл, и я начала предпринимать попытки достучаться до него и объяснить, что так, как предлагает он, жить невозможно. Во всяком случае, я так не могла, да и не смог бы любой разумный человек. То, что он совершил и то, что он предлагал, было настоящим безумием. Но он был непреклонен. Ни слёзы, ни мольбы, ни здравый смыл, к которому я взывала, не поколебали его решимости. Мне ничего не оставалось, как смириться с тем положением, в котором я оказалась.

Но не могла я так, и та мысль, которая была оставлена мной поначалу, вновь возникла, и день за днём всё больше казалась мне единственным возможным исходом в сложившейся ситуации. Я смотрела на всё то, что окружало меня, и понимала, что сойду с ума, если ничего не предприму. Решение далось мне тяжело и не сразу. Я мучительно больно переживала каждый прожитый день, и каждый день я надеялась на то, что всё измениться. Но ничего не менялось и постоянство кошмара, в котором я жила, в конце концов, сломило меня. Сейчас, стоя в прихожей, я смотрю в зеркало и вижу женщину около пятидесяти, и я не знаю, как он поступит по отношению к нам, когда разница в несколько лет, будет явно заметна окружающим. Если он сделал то, что сделал, то мне страшно подумать, на что он решиться, чтобы скрыть следы этого.

Вспомнив, как я жила последнее время, я задумалась о том, а могла ли я уйти от него? Конечно же, могла. Я и сейчас могу сделать это, но уход, ровным счётом ничего не решит, во всяком случае, для меня. Моя жизнь уже ничего не значит для него, да и для меня тоже. Он растоптал её, растоптав меня, и мне остаётся лишь горькое существование, выносить которое, я больше не в состоянии. Я одна, я осталась одна, не смотря на то, что живу с ним. Уйти от него сейчас, это значит отступить и дать ему возможность жить дальше в своё удовольствие. Но ведь и он не отпустит меня, так как тогда вскроется то, что ему пока ещё удается скрывать. Жить так, как мы живём сейчас, я больше не могу. Жить без него, мирясь с тем, как живет он, я не хочу. Дойдя до предела, я решила покончить с собой и пусть моя смерть преследует его всю жизнь.

И вот сейчас, решив всё оборвать, я обнаружила, что сделать это технически проблематично. Верёвку, которая была у нас в квартире, не за что было зацепить так, чтобы она выдержала вес человеческого тела и не оборвалась в самый последний момент. Обезображивать лезвием своё тело, я не хотела, да и к тому же, панически боялась любой физической боли. Правда от кого-то я слышала, что когда так уходят из жизни, то не испытывают её. Но одно дело слышать это от кого-то и совсем другое, попробовать самой. Достаточного количества снотворного или иных пригодных препаратов дома не было, а выходить за ними на улицу, мне было неохота. Сделать шаг вперед, чтобы упасть вниз, я боялась. Это, как с бритвой – самое страшное, первое действие. Да, в общем-то, и дверь на крышу была закрыта. Смешно получалось. И тут я вспомнила, что на кухне, на нижней полке маленького рабочего стола, у нас была открытая пачка поваренной каменной соли. Мой муж, работа которого была связана с сотворением жизни, как-то однажды сказал, что если съесть за один раз 250 грамм соли, то можно умереть. Для меня это был подходящий вариант. Муж толкнул меня на этот шаг, он же, не ведая того, подсказал и способ. Он хотел сохранить меня неизменной на всю жизнь для себя – ну что же, лучшее средство, чем соль, трудно было представить.

Я разделась, прошла на кухню, достала из выдвижного ящика столовую ложку и положила её на обеденный стол. Затем открыла дверцу маленького рабочего стола и, увидев на нижней полке, рядом с упаковкой мусорных мешков и чистящих губок, белую пачку поваренной соли, достала её и поставила справа от ложки. Пачка была немного пуста, но то, что в ней осталось, мне было достаточно. Присев на мягкий стул, я опустила ложку в рыхлую массу каменной соли и, зачерпнув её с небольшой горкой, решительно отправила половину содержимого в рот. Голова моя закружилась и меня, как будто, качнуло в сторону. В первые секунды я ничего не почувствовала. Абсолютно никакого вкуса во рту. Затем соль стала понемножку растворяться, и я ощутила солёный, сильный солёный вкус, граничащий с горечью, через который начинал пробиваться еле ощутимый кислый, когда соль захрустела на моих зубах. Я заплакала. Мне было так обидно за себя, за свою веру в его любовь, за то, что человек, который, как я думала, любит меня, попросту испугался неумолимого прикосновения ко мне времени. Но изменить что-либо, я была не в силах. Закрыв глаза, я продолжала пережёвывать соль, не в силах проглотить сразу всю горсть. Соль переставала хрустеть, и постепенно растворяясь, струйками стала стекать мне в горло, после чего я смогла проглотить небольшую её часть. Не закончив с тем, что ещё было у меня на зубах и языке, я жадно принялась за оставшуюся часть в ложке и уже ярко выраженный горько-солёный вкус, наполнил весь мой рот. Этот вкус не имел ничего общего с пересолёной едой или сильно вяленой рыбой. Эта горечь во рту, становилась последней, что я почувствую в своей жизни, перед тем как умереть. Я проглотила ещё одну горсть и, не открывая глаз, зачерпнула следующую ложку соли. Она рассыпалась по столу и полу, когда я подносила её ко рту, но впервые за несколько лет, мне было всё равно, будет кухня чистая или грязная, когда к нам придут посторонние. Третья горсть далась с большим трудом, и я поняла, что пережёвывая соль, я не смогу съесть за раз необходимое мне сейчас количество. Её надо было глотать сразу, как горькую таблетку. Решение пришло сразу. Я быстро встала, достала из холодильника коробку персикового сока, налила его в стакан, села обратно за стол и с небольшими глотками съела треть содержимого стоящей передо мной пачки соли.

Часть дела была сделана, но оставалась самая тяжелая – преодолеть жажду и не напиться воды. Я уже чувствовала её приближение, её изматывающую сухость, которая иссушала щеки, небо и язык. И я знала, что не смогу вынести этой пытки, поэтому закрылась в кладовой, а ключ бросила под дверь в прихожую. Через некоторое время я почувствовала такую дикую жажду, что всё мое сознание заполнили сменяющие друг друга образы: «запотевшая» конденсатом стеклянная бутылка «Sprite», из горлышка которой в меня вливалась обжигающая холодом и газом, освежающая жидкость, горная река с бурлящими порогами ледяной воды, которую я зачерпывала кружкой и пила, пила; озеро с чистой прохладной воды, из которого я жадно пила и не могла остановиться. Эти картины сменяли одна другую, с каждым образом увеличивая количество поглощаемой мною воды и делая её не просто желанной, а такой необходимой, что я готова была продать душу только за один её стакан. Через какое-то время я почувствовала, что голова моя закружилась и я села на пол, чтобы не упасть. Не знаю, сколько прошло времени, но жажда и дурнота стали просто невыносимыми. Несмотря на то, что в кладовой не было света (лампочку я предварительно выкрутила и оставила в прихожей), мне стало казаться, что я вижу ту саму, нет, несколько тех самых бутылок «Sprite», а также шипучей минеральной воды, сока и просто банки с водой. Я протягивала руку вперед и хватала лишь пустоту. Мне становилось всё хуже и хуже. «Плохая идея, так покончить с жизнью», – подумала я несколько раз. Но как только я начинала жалеть о своём поступке, меня спасал образ мужа, на несколько секунд возникающий в моем сознании. К тому же, уже ничего нельзя было поделать, и когда через несколько дней муж вернулся из командировки, он столкнулся с небольшой проблемой. Дверь в квартиру, естественно была закрыта изнутри на задвижку, и он долго простоял у входа в квартиру, безрезультатно давя дверной звонок и беспокоя соседей звуками ударов кулака о металлическое полотно. На исходящие вызовы никто не отвечал, несмотря на то, что мелодия звонка на мобильный телефон, раздавалась из квартиры. И судя по громкости, телефон был в прихожей, там, где и оставила его Вера, жена Максима Григорьевича. Тревожные нотки заиграли у него в душе, и он тут же вызвал спасателей, которые спустя несколько минут после прибытия предложили пройти ему в квартиру.

Не снимая обувь и забыв положить сумку, он стал быстро обходить помещения квартиры, выкрикивая имя жены. На кухне, за обеденным столом, усыпанным солью, стояли неполная пачка соли с ложкой, пустой стакан и коробка из-под сока. Очередной раз, пробегая по прихожей, он пнул ногой ключ от кладовой и тот прогремел по полу. Максим Григорьевич остановился в недоумении, посмотрел на него, на дверь кладовой, дернул за неё безрезультатно и бросился к ключу. То, что он увидел, ужаснуло его до такой степени, что он не поверил своим глазам. На том небольшом участке пола, что освещал свет из прихожей, в своей последней позе замерла Вера.

Максим Григорьевич выронил из рук сумку и бросился к жене, безрезультатно тряся её мертвое тело и, как заклинание, всё громче и громче выкрикивая её имя, пока голос его не надломился в гортанном возгласе отчаяния. Крепко сжав тело жены, и опустив в её волосы мокрое от слез лицо, он ещё долго не мог успокоиться и взять себя в руки, и когда рабочие из похоронного бюро выносили тело Веры, сердце его сжалось так, что даже крик душевной боли застыл в воздухе. Он видел, что её уносят, но рассудок не хотел и не мог принять это. Так больно ему уже давно не было.

После вскрытия, Максиму Григорьевичу было тяжело осознать причину смерти Веры. Он раз за разом перечитывал заключение и отказывался верить тому, что видели его глаза. Но, как и любой факт, его пришлось принять и смириться с этим. Оставался лишь внутренний дискомфорт в общении с соседями, коллегами по работе и знакомыми, поскольку слухи о самоубийстве его жены распространялись с неимоверной скоростью. В эти дни он читал это практически в каждом взгляде. Но пока все они не особо раздражали и стесняли его, так как чувства его были глубоко погружены в печаль. Много слёз было пролито им когда его жену, под вторую сонату Шопена, проводили в последний путь и горе его было настолько безмерным, что добрые слова о Вере, у могилы, на краю этого мира, сломили его, и он чуть было не упал ниц, если бы не руки пришедших поддержать его и проститься с его женой.

Как и любая смерть, уход Веры из жизни, глубоко ранил сердца и души лишь тех, кто был с ней близок. Поэтому когда всё было окончено, рядом остались несколько подруг его жены и их сын Виктор, который приехал из Москвы и сказал, что пробудет в Питере ещё несколько дней. От Максима Григорьевича же потребовалось собрать, как и прежде, всю свою волю в кулак и вернуться к обязанностям директора института на Университетской набережной. Через четыре дня после похорон, сидя в своём кабинете, он смотрел сквозь окно в пустоту и вспоминал жену. К нему, постучав в открытую дверь, зашёл начальник отдела, Милютин Юрий, и, опустившись в кресло, пристально посмотрел из-под седых бровей на собеседника, не изменившего позы.

- Максим Григорьевич, – обратился он к начальнику и, не увидев реакции с его стороны, уже мягко и товарищески повторил, – Максим.

- Да, Юра, – тяжело выдохнув, повернул он к нему уставшее лицо, зеркала души которого, отражали тяжелые раздумья.

- Максим, может тебе лучше дома побыть, с сыном, – сочувственно сказал Юрий Викторович. – Я прекрасно понимаю, как тебе сейчас тяжело.

- Спасибо, но мне легче, когда я на работе. Отвлекает, – сказал он коллеге и товарищу, отметив про себя, в очередной раз, сизую бледность его кожи, которая как будто была просто натянута на череп.

- Понимаю, понимаю. Работа, хороший способ преодолеть утрату. Тебе только пятьдесят шесть, ты здоров, сын здоров и учебу заканчивает, так что дай вам Бог. Жизнь продолжается! – ободряюще сказал Юрий Викторович.

- Это точно, – ответил Максим Григорьевич, не меняя выражения лица.

- Помнишь, у нас Дима Колесников работал? Хороший такой, не идейный, но ответственный парень был, – умышленно решил переменить тему Юрий Викторович.

- С ним несчастный случай ещё какой-то произошёл? Что-то с руками вроде? – чуть оживился директор.

- Ага, в прошлом году. Сначала при странных обстоятельствах одну кисть потерял, а потом вторую, – не снижая темпа, продолжал Юрий Викторович.

- Ах да, точно, – напрягая память, сказал Максим Григорьевич, явно увлекаемый темой беседы товарища. – Ему ещё из-за этого уволиться пришлось.

- Видел его на днях. Представляешь, у него сейчас левая рука вообще отсутствует, – продолжал Юрий Викторович.

- Да ты что, и как же он сейчас? – уже с интересом спросил директор.

- Не знаю, я не стал к нему подходить. Неудобно стало. Он совсем изменился, я его даже не сразу узнал. В метро его увидел, он деньги у прохожих просил, – многозначительно приподнял брови Юрий Викторович.

- Ничего себе, – удивился Максим Григорьевич. – Вот оказывается, как бывает.

- И я о том же. Да, похороны близкого человека это всегда трагедия, но твоя-то жизнь продолжается. И надо иметь силу, чтобы продолжать жить, несмотря на смерти, которые ты встречаешь, – оценивая силу каждого слова, произнёс Юрий Викторович.

- Я очень любил её, Юра, – после долгой паузы, сказал Максим Григорьевич.

- Я знаю. Ты же был для неё всем в этом мире, – твёрдо и при этом мягко, сказал товарищ.

- Я понимаю, что в последний год она вела себя довольно странно. В какие-то моменты можно было даже подумать, что она сходит с ума, но я всё равно её любил, – под конец он не сдержался и уголки его глаз заблестели.

- Твоя любовь к ней всегда останется с тобой, – так же мягко продолжил Юрий Викторович.

В этот момент в кабинете раздался звонок по городскому телефону и Максим, обмакнув глаза тыльной стороной кисти, взял трубку.

- Да, – ответил он.

- Здравствуйте. Это Институт генетики человека?

- Да, – ещё раз ответил он.

- Главное следственное управление Следственного комитета по Санкт-Петербургу, следователь Яхонтов. Могу я поговорить с Кирилловым Максимом Григорьевичем.

- Я вас слушаю.

- Максим Григорьевич, к нам в отношении вас поступило письмо довольно странного содержания и для прояснения некоторых моментов я прошу вас приехать к нам на Мойку, 86.

- Какое письмо? О чём? Ничего не понимаю.

- Я бы хотел показать его содержание непосредственно у нас.

- Вы знаете, я недавно похоронил жену и мне …

- Максим Григорьевич, я вам соболезную и могу представить, что вам сейчас тяжело и при этом, прошу понять нас. В отношении вас поступило письмо и нам необходимо провести проверку. Входя в вашу ситуацию, я могу сделать исключение и подъехать к вам на работу или домой, как вам будет удобно.

- Необязательно. Я приеду. Куда, вы говорите, надо приехать?

- Набережная реки Мойки, дом 86. Следователь Яхонтов Артём Сергеевич. Когда вам удобно будет приехать?

- Сегодня около трех вас устроит?

- Да, вполне. Жду …

- А о чём письмо, всё-таки можно узнать?

- Я вам покажу его. Если вы за что-нибудь переживаете, то можете приехать с адвокатом.

- Да нет, спасибо. Я понял. Я буду около трех.

Положив трубку, Максим Григорьевич машинально провел ладонью по седым под «ёжика» волосам, и посмотрел на часы. Время подходило к двенадцати, и он успел бы приехать и раньше, с учётом того, что никаких неотложных дел не было, но неожиданность звонка и таинственность причины, заставили взять короткую паузу, чтобы собраться с мыслями, что же такого он мог сделать, что его присутствие стало необходимым в Следственном комитете.

- Всё в порядке, Максим? – поинтересовался Юрий Викторович.

- Да, всё в порядке, Юра. Давай, что у тебя там было, – ответил директор, не смотря на него, и товарищ перешёл к рабочим вопросам.

Чуть позже, выйдя от следователя, Максим Григорьевич не стал заезжать на работу, а сразу поехал домой. Во-первых, сын его не видел весь день, а во-вторых, необходимо было поговорить с ним о сложившейся ситуации. От следователя он узнал, что к ним в управление два дня назад поступило письмо, отправленное женой Максима Григорьевича пятнадцатого июня, то есть в день её смерти. Текст письма был набран и распечатан на компьютере. Данные получателя с отправителем были так же распечатаны на компьютере и приклеены на конверт. Но в том, что автором письма была Вера, у них не было никаких сомнений. Как объяснил ему следователь, на листе, вложенном в конверт, были обнаружены отпечатки пальцев рук. На конверте нашли аналогичные отпечатки, которые сохранились в клее, размазанном у отрезков бумаги с адресами. Так как Вера являлась сотрудником налоговой инспекции и по закону подлежала дактилоскопированию, то сравнение отпечатков пальцев рук Веры и обнаруженных, показало, что они оставлены его женой.

В конверте был лист, на котором было всего одно предложение: «В моей смерти виновен Кириллов Максим Григорьевич. Кириллова Вера Андреевна». Ситуация складывалась крайне щекотливая и по данному факту проводили проверку о доведении мужем жены до самоубийства, в связи с чем следователю и сотрудникам милиции необходимо было провести массу опросов, в том числе и по месту работы Максима. Следователь сказал, что сотрудников его института, скорее всего, вызовут в милицию. «Простите, в полицию. Их только недавно переименовали, как и нас отсоединили от прокуратуры», – пытался отшутиться следователь в один из особо острых моментов беседы, добавив, при этом, что не исключает возможности опросов непосредственно в институте, чтобы не отвлекать людей от работы. Артём Сергеевич так же сказал, что сына Максима Григорьевича, необходимо будет опросить и было решено, что следователь приедет к ним в квартиру, где заодно произведет и повторный осмотр. Витя был крайне расстроен, услышав о письме, и весь вечер не разговаривал с отцом.

На следующий день приехал следователь Яхонтов и после того, как он всё закончил в квартире Кирилловых, Максим Григорьевич позвонил своему заместителю и предупредил, что сегодня, накануне девяти дней со смерти Веры, его не будет на работе и что в ближайшие дни могут приехать сотрудники полиции, опять же по поводу смерти его жены. Директор понимал, опросы ряда сотрудников станут причиной нового расползания слухов, обрастающих домыслами и фантазиями отдельных лиц. «И тут конечно, кто-то сразу, ни разу не видя её, вспомнит о её странном поведении в последнее время, когда она приходила к нему на работу, кто-то в кулуарных беседах сразу же заявит, что он давно догадывался о том, что она не здорова головой, но не хотел об этом зря разглагольствовать», – размышлял он. И действительно, в понедельник, после того, как Витя уехал в Москву, а Кириллов пришёл на работу, в институт приехал сотрудник полиции и опросил несколько начальников отделов, после чего сразу же поползли слухи. Несмотря на все научные достижения, сотрудники института, в первую очередь, были просто людьми для которых «перемывание костей» и «перетряхивание чужого мусора» было неотъемлемой составляющей рабочего времени, вне зависимости от того чьи это были «кости» и «мусор», и было ли это правдой или нет.

Как только стало известно о том, что опрашивают руководителей среднего звена о смерти жены директора, у его кабинета сразу появился и стал мяться Анатолий Петрович Большаков, заведующий лабораторией, который, в конце концов, нерешительно вошёл и Кириллов строго взглянул на него.

- Максим Григорьевич, говорят, что сейчас в институт приехал сотрудник из милиции или полиции, не знаю, как их сейчас называют, и спрашивает начальников по поводу вашей жены. Скажите, со мной он тоже будет беседовать? – спросил заведующий лабораторией, блуждая взглядом по носкам своих ботинок, от чего оголил перед директором свою округлую лысину, вокруг которой были разбросаны длинные вьющиеся волосы.

- Возможно, Анатолий Петрович, – пристально посмотрел он на него, – а в чём проблема?

- Ну…, вы же знаете… Вдруг он как-то догадается… и начнёт вопросы и о том задавать, – мял каждую фразу Анатолий Петрович.

- Анатолий Петрович, – прошипел директор, – он будет спрашивать только о моей жене. А о том деле никто не знает, понимаете, НИКТО. Если вы не будете лишнее говорить, никто не догадается и вопросы задавать не станут. Поэтому отвечайте коротко и ТОЙ темы вообще никак не касайтесь, понятно.

- Да, но… – не поднимая головы, тянул по-прежнему Анатолий Петрович.

- Никаких «но», – сквозь зубы отрезал Кириллов. – Идите работать и не болтайте лишнего. ВАМ ВСЁ ПОНЯТНО?

- Да, – тихо сказал Анатолий Петрович, и судорожно почесав щёку на ссохшемся лице, засеменил к выходу.

Максим Григорьевич посмотрел ему в след и задумался над тем, создаст ли он ему проблемы в сложившейся ситуации. Он знал, что Анатолий Петрович насколько был одарён, настолько же не был приспособлен к жизни. А его слабая стрессоустойчивость могла привести к тому, что от одного вида сотрудника полиции он мог разволноваться и выдать абсолютно всё, что до поры до времени должно было оставаться самой сокровенной тайной. Максим Григорьевич вновь вспомнил свою жену. Он познакомился с ней, когда ей было двадцать два, и меньше чем через год он сделал ей предложение. Никого и никогда он не любил так, как любил её. Он боготворил её и был ею очарован. Вера была таинственно притягательна и магия её обворожения пленила его настолько, что ни с какой другой женщиной он не хотел быть рядом и только её он хотел видеть до конца своих дней. И именно эта безумная любовь, как он считал, стала причиной его недавних свершений и сегодняшних проблем. И как подтверждением тому был Анатолий Петрович, который перед обедом того же дня, вновь пришёл к нему явно на взводе.

- Максим Григорьевич, на завтра меня вызвали в полицию, – начал он панически.

- Анатолий Петрович, – сдерживая гнев, проскрипел зубами директор, – я уже вам объяснил, говорите только о моей жене: бала на работе, не была; разговаривали вы с ней, не разговаривали и если разговаривали, то ничего не помните. Всё понятно?

- Максим Григорьевич, всё дело в том, что с остальными разговаривали здесь, а меня и ещё одного сотрудника вызвали. Но он никакого отношения к тому делу не имеет, а я имею, – не унимался заведующий лабораторией. – Мне кажется, о том деле стало известно.

- Никому ничего не известно, – побагровел Кириллов, – я уже вам сколько раз говорил, что всё надёжно прикрыто и если вы будете молчать, то никто ничего не узнает. А вызвали вас, скорее всего потому, что сегодня он уже не успевает.

- Скорее всего? – зафальцетил шёпотом Анатолий Петрович. – Максим Григорьевич, кота в мешке не утаишь, а тут бюджетные деньги и сколько …

- Закрой рот, – директор бросился из-за стола на заведующего.

- Я не хочу молчать, – еле сдерживаясь от крика, не успокаивался тот, – вы втянули меня в это и всё из-за чего?

- Заткнись старый козёл! – вцепился Максим Григорьевич в воротник заведующего.

- Вы, – сорвался в крик тот, и директору пришлось отпустить его, после чего заведующий, с выпученными глазами, начал бесноваться в кабинете. – Я растратил свой талант, свои время и способности на вашу жену. Даже не на неё, а на ваш страх того, что она станет старой и вам придётся жить со старухой. И ещё на ваше желание её тела, которое она уже не могла удовлетворить. Поступили бы как большинство мужчин – развелись или завели бы любовницу. Но нет, что вы. Рядом с вами идеал. Так вы говорили!? Господи, мой талант и только для того, чтобы клонировать его жену. А чтобы вы сделали с ней, когда её старость была бы уже невыносима для вас? А с клоном, с клоном, что бы стали делать, когда и он перестал бы вас удовлетворять? Убили бы, да!? … О боже, … это вы убили её?

- Заткнись, – тихо сказал директор Анатолию Петровичу, ударив его под дых, отчего тот рухнул на пол, сжался калачиком и безрезультатно пытался сделать вдох, как рыба, выброшенная на берег, не говоря уже о том, чтобы произнести хоть слово. – Я не убивал её. Она сама покончила с собой. А что касается ваших претензий, могу сказать, что вы правы. Вы потратили своё время и свой талант только на то, чтобы клонировать мою жену. Но самое главное, вы потратили миллионы бюджетных средств только для того, чтобы удовлетворить своё тщеславие и создать клон человека. И если об этом станет известно, тот вас ждёт та же участь, что меня. А может даже хуже, так как я только брал деньги, а вы их тратили на клонирование. И кого? Человека. Вас уволят, посадят в тюрьму, а после того как выпустят, вы уже никогда не сможете заниматься этим, потому что никто не рискнет вас взять на подобную работу. Поэтому, если вам дорога свобода, ваш талант и ваша работа, возьмите себя в руки и попридержите язык. Ещё раз повторяю, никто, ничего не знает. Придёте завтра в полицию или куда там ещё, не знаю, ответите на вопросы и уйдёте. А если начнёте паниковать, то помните, на вас миллионы государственных денег и эксперименты по клонированию человека.

Отдышавшись, Анатолий Петрович встал и как побитый пёс побрёл к двери. «Вы всё поняли, – спокойно и властно бросил ему в след Максим Григорьевич, – на вас миллионы рублей и десятки загубленных жизней». Заведующий, не оборачиваясь, закивал головой и тихо вышел из кабинета. Успокоившись и проанализировав ситуацию, Кириллов пришёл к выводу, что Анатолий Петрович, хоть и может показаться странным сотрудникам полиции, но ни за что не расскажет о совершённых ими деяниях. Его страх несвободы и отстранения от работы, был гарантом для Максима Григорьевича. «Да и к тому же, – размышлял он, – институт занимается исследованием генофонда страны, никому и в голову не придёт, что здесь могли тайно проводить эксперименты по клонированию человека».

Директор задумался над словами Анатолия Петровича о том, что он не развёлся с женой и не завёл любовницу, как сделала бы часть мужчин, когда следы увядания и спокойствия стали бы не выносимы для мужского глаза и желания. «А может быть действительно, бессмысленными были все эти старания, и задача решалась гораздо проще?» – задумался он и в очередной раз ответил себе, что был прав. Он любил свою жену и не хотел видеть рядом с собой никакой другой женщины. Не хотел он и тайных встреч с любовницами. Это вообще казалось ему крайне низким и свидетельствовало лишь о трусости мужчины. Он не хотел обманывать и предавать Веру. Но чем ближе её возраст приближался к тридцати, тем отчётливее он замечал, что любовь и страсть всей его жизни теряет своё былое очарование. Что же до любовной близости, то действительно, костёр её влечения постепенно затухал, его же огонь жажды по-прежнему пылал ярко и бушевал тем сильнее, чем меньше становилось её желание. Такое положение вещей его раздражало. Представив рядом с собой стареющую любовь, Максиму Григорьевичу стало неприятно. И чем больше он отталкивал от себя этот образ, тем больше тот его преследовал, пока, не превратившись со временем в фобию, стал постоянно набрасываться на Кириллова, загнав его в состояние ежедневной тревоги. После родов, когда Вере исполнилось двадцать девять, он и принял решение о клонировании жены, пока её очарование и красоту не до конца унёс ветер времени. Для себя он увидел в этом выход, как оставаясь верным своей любви, всегда лицезреть её красоту и утолять свой голод страсти в том объеме, который требует его желание. Ещё перед тем как начать реализовывать проект, он спросил себя, а справедливо ли это по отношению к его Вере и сам себе ответил: «Это вообще неверная постановка вопроса. Это справедливо по отношению к тебе. Почему ты должен терпеть из-за того, что она уже больше не может? Почему ты не можешь любоваться её прекрасным телом? Почему, в конце концов, её физиология должна учитываться, и является для неё оправданием, а твоя нет? И потом, это же будет та же самая Вера, а не другая женщина. Невозможно изменить и предать жену с ней самой же». Но для воплощения его идеи требовались огромные средства. Благо средств, как материальных, так и людских у него было предостаточно. В тридцать пять он уже стал директором института и буквально за три года исследований и сопутствующих им проб и ошибок, были растрачены миллионы государственных денег, которые выделялись институту. Он знал, как прикрыть все расходы его каприза. Отдельные сотрудники, сами того не подозревая, проводя по его заданию всевозможные изыскания, приближали его к цели. Единственным человеком, кого пришлось посвятить в свои планы, был Анатолий Петрович, который, благодаря своему таланту, идейности и трудолюбию, воплощал задуманное директором в жизнь. После того, как всё получилось, ему пришлось ждать семнадцать долгих лет, пока четыре родившихся клона не станут молодыми и обворожительными Верами. На их рост и соответствующее воспитанием, которое осуществлялось втайне от всех, Максим Григорьевич истратил ещё массу бюджетных денег. Единственное, о чём не подумал Максим Григорьевич, это что он будет делать, когда старость его любви станет для него невмоготу, и что он будет делать с клонами? Но в нынешних условиях эти вопросы теряли свою актуальность.

Наступивший день принёс успокоение и за действия заведующего лабораторией. Из полиции он вернулся довольный и слегка, как показалось Максиму Григорьевичу, напыщенный. «Так всегда происходит, когда слабых волей людей, обходит опасность, которой на самом деле и не было», – подумал Кириллов. Анатолий Петрович думал же по-другому и та кошка, которая пробежала между ними, задев один раз больные струны души каждого, дала заведующему лабораторией повод раздражать директора разрастающимся тщеславием. Правда, катализатором этого выступили совсем другие причины. Уже после того, как были завершены все опросы, и Максим Григорьевич узнал, что следователь принял решение об отказе в возбуждении уголовного дела по поводу доведения им Веры до самоубийства, жизнь стала вновь обретать привычные для него черты. Для него, но не для Анатолия Петровича, неожиданное лечение матери которого, потребовало значительных затрат, а соответствующими средствами он, как это бывает в большинстве случаев, не располагал. Зная, что директор пустил исключительно на личные цели огромные средства института, Анатолий Петрович, первоначально пытался получить необходимую сумму у него, слегка задев тему своих способностей, которыми воспользовался директор. При этом воспользовался, не отплатив ему должным образом. На это Кириллов ответил отказом, заявив, что денег нет. Безрезультатными для заведующего лабораторией были и две последующие попытки, которые стали усиливаться более или менее определенными угрозами, которые Максим Григорьевич успешно развеивал, напоминая Анатолию Петровичу, что и он причастен к нецелевому расходу средств. Но нужда заставляет любого человека на изобретательность или на крайние меры. В случае с Анатолием Петровичем, нужда заставила его прибегнуть к обоим вариантам и буквально за несколько дней до «сорокового дня» со смерти Веры, он поздно вечером, когда директор задержался на работе и в институте никого не осталось кроме них и ленивого охранника на первом этаже, пришёл к Максиму Григорьевичу в кабинет со «старой пластинкой».

- Заходите, Анатолий Петрович. Тоже задержались? – сухо бросил директор и, предполагая, для чего он это сделал, так же сухо продолжил. – Что у вас?

- Максим Григорьевич, мне нужны эти деньги, понимаете, нужны, – начал тот чересчур решительно. – И я заслужил их. Поэтому, хочу получить нужную мне сумму.

- Что? – из-за запредельной дерзости заведующего лабораторией, Кириллов не сразу понял его.

- Я хочу получить деньги за то, что помогал вам в клонировании жены, – так же решительно продолжал заведующий и подошёл к столу директора.

- Анатолий Петрович, вы получаете зарплату и достаточно приличную, чтобы жаловаться, – спокойно продолжил Максим Григорьевич, но оставил на время текущую документацию, из-за которой остался на работе.

- Максим Григорьевич, вы знаете, для чего мне нужны деньги, – понизив голос, замялся заведующий, но явно, на время. – Если бы мне хватило зарплаты, я к вам бы даже не обратился. А за то, что я вам помог, вы мне просто обязаны дать эти деньги!

- Анатолий Петрович, у института денег нет, – невозмутимо реагировал директор. – И забудь те вы о том деле. Всё, ничего не было. Вы уже забыли, на что вы растратили деньги института?

- Я всё прекрасно помню! И я думал над вашими словами! Я не растрачивал государственных средств. Это сделали вы, только вы. Я выполнял лишь работу, порученную мне вами – директором института, а законна она или нет, этого я не знаю. Исходя из профиля деятельности института, я ничего незаконного не делал и, соответственно, не мог знать, что деньги вы расходуете незаконно, – с каждым новым словом, заведующий становился всё более непреклонным. – Так что, это вы один, Максим Григорьевич, виноваты в том, чем я занимался и виноваты в том, что украли деньги института!

- Анатолий Петрович, мне кажется, вы забываетесь, – не дрогнув, отреагировал Максим Григорьевич. – Если у вас всё и больше нет работы, можете идти, я занят.

- Я не забываюсь! Это вы забыли все нормы приличия, когда решили клонировать вашу жену и благодаря мне, сделали это, в конце концов, – покраснел от гнева заведующий, которого уже было не остановить. – Это у вас нет никакой совести! Мало того, что получили клон своей жены, вы ещё и привели его домой. К жене! И как она отреагировала на то, что ей придется жить вместе с собственным клоном и смотреть на то, как вы изменяете ей с ним? С ней самой же. Вы сумасшедший. Жить вместе с женой и её клоном. Я …

- Анатолий Петрович, вы …, – грозно прервал его Максим, встав из-за стола и сделав шаг к заведующему.

- Не перебивайте меня! – перешёл в истерику Анатолий Петрович. – Никуда я не уйду, пока не полу от вас эти деньги!

Директор опешил. Ситуация явно выходила из-под его контроля. Глядя на то, как Анатолий Петрович превращается в демона, с багровым от гнева лицом, Максим Григорьевич стал осознавать всю потенциальную опасность, которая исходила от заведующего лабораторией. Крик, а главное слова заведующего, мог услышать охранник, и тогда тайна, которую так тщательно скрывал Кириллов, перестала бы быть таковой. А если и нет, то рано или поздно Анатолий Петрович поставит ультиматум: «Либо деньги, либо он пишет на него заявление». И самое страшное было в том, что заведующий действительно мог оказаться прав. Все знали Анатолия Петровича как тихого, нерешительного и до ребячества наивного человека, увлеченного лишь одной работой и не способного на какие-либо незаконные махинации, тем более связанные с растратой денежных средств. Необходимо было что-то срочно сделать. Заведующий увидел глаза директора, которые лихорадочно бегали из стороны в сторону, и, предположив, что он стал хозяином положения, решил утвердиться в этой роли.

- И, Максим Григорьевич, не забывайте о тех женщинах, которых вы использовали для вынашивания эмбрионов до их извлечения и помещения в инкубатор. Эти женщины в полной уверенности, что на законных основаниях вынашивали эмбрионы. Но если вдруг всё станет известно, то их найдут и именно они уличат вас той ложью, которую вы им сообщили. И именно они скажут, что именно вы, а не я, давали им деньги, именно вы, а не я вел с ними дела и подписывал документы, которые не больше чем фикция. Я чист, а вы, с нежеланием принять старость вашей жены, можете получить большие проблемы, и только я могу помочь вам. Так что не надо пренебрегать мной, – безапелляционно и уже с нотками грозности, закончил тираду заведующий.

- Вы правы, Анатолий Петрович, – спокойно повернулся к своему столу Максим Григорьевич, от чего заведующий стал видеть лишь его спину. – Действительно, только вы и я остались хранителями этого блестящего эксперимента. Был ещё третий – Вера, но её, к сожалению, а может и к счастью, уже нет с нами, и как верно отметил однажды Бенджамин Франклин, трое могут сохранить секрет, если двое из них мертвы.

- Что? – Анатолий Петрович сморщил лоб, явно не понимая поведения директора.

Максим плавно взял из органайзера с края стола нож для вскрытия конвертов, резко развернулся, взмахнул ножом и быстро направил его острие в шею заведующего. С неприятным звуком, нож преодолел сопротивление кожи. Максим Григорьевич тут же выдернул его и молниеносно нанёс ещё несколько ударов, пробив сонную артерию. Директор смотрел в глаза заведующего жёстко и непоколебимо. Губы его были плотно сомкнуты. Заведующий, с каждым ударом всё больше оседая, с ужасом смотрел в глаза начальника. Рот его был безмолвно открыт, явно желая произнести: «Этого не может быть».

Когда Анатолий Петрович, всё-таки издав хрип, но так ничего и не произнеся, упал на пол, Максим Григорьевич понял, что решение одной проблемной задачи, поставило перед ним новый вопрос: «Как спрятать труп, а точнее, куда спрятать труп?» Природа предоставляла огромный выбор и первое, что пришло в голову директору, это вывезти труп и сбросить его в Неву. Уже решив реализовать этот план, он вспомнил, что спустя несколько дней тело, наполнившись трупными газами, всплывёт. Этот момент остался в его подсознании после просмотра какого-то фильма и сейчас, всплыв из глубин памяти, как всплыл бы труп заведующего, вовремя остановил его. Тут же директор института вспомнил, что буквально вот-вот будет сорок дней со смерти его жены и ответ на возникший вопрос был найден сразу. А если будут спрашивать об исчезновении заведующего лабораторией, а спрашивать непременно будут, то он ничего не знает.

Когда закончились поминки, директор института, уставший и измотанный за все эти дни, поехал на свою дачу, где на выделанные институту деньги был построен и оборудован исследовательский комплекс, о существовании которого, как и о самом эксперименте теперь знал только он. Пройдя в одно из помещений и включив свет, он, с высоты создателя, посмотрел на три крио камеры, в которых до поры до времени покоились результаты его гения. Его три Веры, как три капли воды похожие одна на другую. «Нет, – подумал он, – даже капли могут отличаться, а эти клоны нет. Их конечно мало, но на мой век хватит. С учётом того, что один ещё при жизни жены уже несколько месяцев радовал глаз и ублажал желания».

Но его занимали два вопроса: «Что делать с молодой Верой, которая через некоторое время приедет сюда, когда она неизбежно начнёт стареть, и надежно ли Нева скрыла под толщью своих вод оголённые кости Анатолия Петровича?» Поняв, что ответы на них будут найдены только в будущем, он решил наслаждаться настоящим. Гася свет, он бросил взгляд на табличку над выключателем. На ней была выгравирована одна из фраз Джонатана Свифта. Прочитав её в очередной раз, он ухмыльнулся, и назидательно тыча в неё указательным пальцем, как будто перед ним стоял сам автор, сказал в пустоту: «И всё-таки чуть-чуть, но ты был не прав». Муж Веры закрыл за собой дверь и медленно стал подниматься по лестнице. Зайдя в комнату, он сел на диван и закрыв глаза, задремал. Разбудила его я, когда войдя в комнату села рядом с ним и положила руку на его колено. Он даже вздрогнул от неожиданности и чуть не вскрикнул, когда увидел меня. Я прикрыла его рот рукой и обручальное кольцо, знак его любви, уважения и верности ко мне, предстал моим глазам. Он думает, что я ничего не знаю. Ну что же, пусть так думает и дальше. Конечно, то, что он сделал с нашей жизнью, было ужасно, но он сделал это из любви, уважения и верности ко мне. Его можно было понять, как и любого мужчину, но он не поступил, как любой мужчина. Он потратил время, силы и средства, чтобы сохранить мою силу и красоту, чтобы видеть всегда рядом с собой меня, ту единственную, которая пленила его сердце навек и стала музой его творения. Он рисковал всем: собой, своей свободой и своим именем. И всё это из-за меня. А сейчас, он сидит передо мной напуганный и измождённый, боящийся каждого нового дня, того, что его секрет раскроют. Но при этом уверен, что всё знает и всё может сделать. В желании ухватить мою красоту и молодость, и сохранить её в безжалостном потоке времени, он потратил годы своей жизни. И сейчас я перед ним, всё еще привлекательная и молодая, а он, стареющий мужчина с изрезанным морщинами лицом и дряхлеющим телом. Как же после всего этого, мне относиться к нему?

 

«Все люди хотят жить долго, но никто не хочет быть старым»

Джонатан Свифт



Комментарии

Автор ограничил комментирование анонимными посетителями. Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь

Михаил Муравьев Михаил Муравьев Администратор 31.01.2014

Задумка интересная и оригинальная, но вот окончание рассказа получилось, на мой взгляд, все-таки несколько смазанным.